Алексей Леснянский - Ломка

Машина смерти, мясник-профессионал с распространённым человеческим именем Лёха, поигрывая джомалунгмами мускулов, неторопливым шагом направился к азербайджанцам. Закостеневший детский ум а-ля Марианская впадина не потрудился над выяснением причин избиения подростка, а сразу же сконцентрировался в костяшках кулаков.

Слух о том, что ненавистные азеры ни за что, ни про что обидели русского парня, быстро разнёсся по рынку. Азербайджанскую диаспору, оттяпывающую львиную долю прибыли у местных торгашей, не переваривали. Перепрыгнув через прилавки, мужики побежали на помощь двум мясникам, которые пока в драку не ввязывались, ожидая подкрепления. Соотношение сил "два против четырнадцати" быстро изменилось на "двадцать семь против четырнадцати". В выражениях противоборствующие стороны не стеснялись, но понять друг друга уже не могли, потому что объятые страхом азербайджанцы перешли на родной язык и потеряли способность воспринимать речь чужой для них земли. Конфликт нарастал.

— "Боже, я посеял межнациональную рознь. Я опять во всём виноват. Никудышный я человек", — думал подавленный Андрей, не желая слышать, как с каждой секундой усиливались возгласы: "Убирайтесь к чёрту, черномазые! — Как же это?

Дикая мысль осенила Андрея, и он улыбнулся. Растолкав мужиков, он прорвался к Белову, на которого уже никто не обращал внимания и сквозь зубы процедил:

— После того, что ты только что натворил, попробуй только чего-нибудь вякнуть. А сейчас смотри, на что я вынужден пойти, чтобы перекрыть твоё безмозглое поведение уже второй раз за день.

Не дожидаясь ответа от Митьки, Спасский, работая локтями, приблизился к азербайджанцу, нанёсшему Белову удар. Зловещий крик, вырвавшийся из Андрея, привлёк к себе внимание:

— Чего ждём, мужики?! Россия для русских! Бей их! Мы, активисты русского национального единства, давно призываем народ объединиться против черномазых!

— Фашисты, — понеслось с разных сторон.

— Кто там сказал — фашисты? Не стесняйтесь! Я вижу, что вы готовы присоединиться к нам! Изгоним иностранцев с нашей территории! Сотрём эту мразь в порошок! Пошли вон с наших рубежей! — с искажённым от злобы лицом закричал Андрей и плюнул в лицо злополучного азербайджанца.

— Мы тебе не ровня, молокосос, — услышал Спасский прокуренный бас сзади и заполучил толчок в спину.

— "Нашлись люди", — подумал он, распластавшись на полу.

Загудело от встряски тело, грызла обида за несправедливое страдание, но миссия ещё не была закончена, и Спасский зарычал:

— Тот, кто меня толкнул, — ренегат! Таких перво-наперво уничтожать будем!

— За такие слова получай, сволочь. Не ожидал я, что страна, победившая фашизм, породит выблюдков на вроде тебя! — прогрохотал всё тот же бас.

— На себя посмотри, урод, — с трудом выдавил из себя Спасский, понимая, что своими словами окончательно восстанавливает общественное мнение против себя.

Так и произошло. Замелькали перед носом кирзовые сапоги, подключились туфли самых разных размеров и стали выколачивать из тела парня нацистскую заразу. Ни один стон не вырвался из груди Спасского, ни один мускул не дрогнул на его лице. Из глаз у него потекли слёзы, и мужики подумали, что он плачет от боли, но тут была совсем другая причина, о которой догадался, разве что, только Белов. Через некоторое время Спасский перестал чувствовать пинки и пришёл к выводу, что, наверное, добрая четверть внутренних органов пришла в негодность.

— Убийцы! Нелюди! Такого человека загубили! Уматывайте отсюда, куски ворвани! — сквозь затемнённое сознание узнал Андрей голос Забелина. — Прости, Спас. Мы не видели, что тебя бьют. Мы на входе!

Очнулся Андрей в обезьяннике и долго не мог определить, где находится.

— Спас, как себя чувствуешь? — спросил Антон с соседних нар.

— Превосходно… А как мы здесь оказались?

— А как, по-твоему, попадают в КПЗ? — вопросом на вопрос ответил Забелин. Мелкое хулиганство, которое, по словам торгашей, спровоцировали мы. Митька на допросе у ментов, даёт показания.

— А Санька где?

— Санька уже, наверное, в деревне. К лучшему это. Я ему сам сказал, чтобы драпал со всех ног. Какой резон, если бы мы все здесь оказались?

— А Брынза?

— Вон он на полу дрыхнет. Он час назад у ментов был. Сказал, что бьют сносно, терпеть можно. Он им ничего не сказал.

— А что он должен был сказать?

— Да фиг его знает. Что-то, значит, должен… Ты мне вот что скажи, Спас. Какого чёрта ты из себя фашиста корчил? Какой, к чёртовой матери, из тебя фашист?