Алексей Леснянский - Ломка

— Судя по тому, как ломит тело, — превосходный. Станиславский бы поверил.

— Что ещё за Станиславский? — спросил Забелин.

— Да так, деятель один. А если серьёзно, то я рад, что так всё вышло. Могло быть и хуже.

— Что может быть хуже? Сидим в "телевизоре", ты избит, вечером нас хватятся, праздник пропустим. Может, ещё чего добавить? — занервничал Забелин.

— Сидим за дело, я в прекрасной форме, почти все долги отдали, не допустили бойни, и утром, ну максимум в обед, нас выпустят, — отчеканил Спасский и расхохотался.

Проснулся Брынза и подсел к парням. Продрав кулаками склеившиеся глаза, заметил:

— Зашибись жизня. Когда все смеются, ты, Спас, мрачнее тучи сидишь. А сейчас плакать надо, а ты ржёшь. Чё к чему?

В камеру заглянул мент:

— Спасский, на выход.

— Тронете его, я вас по одному выцеплю, — сказал Забелин в потолок, как будто ни к кому конкретно не обращался, но мент, как обычно, принял сказанное на свой счёт и на всякий случай пустил в ход дубинку.

— Фамилия, имя, отчество? — придерживаясь установленного порядка, спросил милиционер, заполнявший какие-то бумаги.

— Эта информация засекречена, товарищ старший лейтенант.

— Я с тобой тут шутки шутить не намерен. Отвечай на поставленные вопросы, — равнодушно продолжил милиционер.

— Я, конечно, могу ответить, но если вам дороги погоны, лучше не спрашивайте. Я — федерал.

— А я — Майя Плисецкая.

— Если "Центр" узнает, что вы меня здесь держите, то Вы ей станете. Чекисты не любят, когда кто-то вторгается в их дела, — серьёзно сказал Спасский.

— Подоборзел народ. Всяких видел, но таких наглых ещё не встречал.

— Тюрьмы не обещаю, но из органов тебя выпрут, лейтенант. Ты мне задание срываешь. И ещё. Я тут перед тобой отчитываться не обязан. У тебя два выхода. Первый — позвонить по телефону, который я тебе сейчас дам. В этом случае получишь подтверждение насчёт меня и собственноручно поставишь крест на своей карьере. И, наконец, выход второй.

— Благополучный, — не выдержав, съязвил лейтенант.

— Нет, из-под печки. Ты начинаешь меня раздражать. В десять утра следующего дня я и мои товарищи должны быть отпущены. Не для того я учился в академии, чтобы люди, подобные тебе, вставляли мне палки в колёса. А теперь скажи, чтобы меня отвели. Надо выспаться… Вот телефончик.

Андрей взял со стола ручку, достал из кармана сотенную купюру и написал на ней первый пришедший в голову номер.

Лейтенант никуда не позвонил, и утром Спасский со товарищи был благополучно отпущен на свободу. Парни стали торопить Андрея по поводу немедленного возвращения в деревню, но он заупрямился, сославшись на то, что у него есть кое-какие дела в городе. Забрав с собой Митьку, Андрей поехал домой.

Пятикомнатная квартира встретила своего жильца настороженно. Родовое гнездо, где воспитывался и мужал Андрей, где из жидкого податливого металла разрозненных мнений, впечатлений, принципов и чужих идей формировались собственные взгляды, затвердевшие со временем в непоколебимые убеждения, — смотрело взглядом отца, отправившего сына в самостоятельную жизнь, а теперь разочарованного, что сын вернулся. Мебель, дорогие картины излучали не тепло домашнего уюта, а напахнули в его лицо холодом и сыростью оставленного людьми жилища. Дом не принимал Андрея, но и не отвергал его; здесь он мог сейчас с удобством перекантоваться, но жить, именно жить, не смог бы теперь никогда.

Он подошёл к серванту. Красные, золотые, синие, зелёные переплёты любимых книг, глядя на него, молчали. Боль ушедших и живущих ныне людей, их радости, клубки сомнений в разные времена были выплеснуты на листки бумаги, чтобы соединиться на полках в богатую библиотеку и работать над провинциальным парнем, который решил, что способен на многое, потому как был уверен, что классики проводили бессонные ночи над своими рукописями только для того, чтобы когда-нибудь родился человек, способный вынести самое главное из десятков томов нагромождения писательских мыслей. Андрей не выносил банальных выражений по типу "книги — мои лучшие друзья" или "в книгах заложена человеческая мудрость", так как считал, что друзьями могут быть только люди, а мудрость есть продукт обобщения информации из различных источников. И этот продукт обобщения ещё и в обязательном порядке должен быть применён.

— Книги сделали своё дело. Книги должны уйти, — сказал Андрей и прошёл на балкон.

Он вернулся с тремя огромными коробками и попросил Митьку помочь ему уложить книги.