Алексей Леснянский - Ломка

— Мания величия, — сказала Наташа.

— Нет, слабины я себе не дам. Нигде, никогда, ни при каких обстоятельствах. Чтобы кому-то что-то рассказывать, надо самому быть чистым… кристально чистым. Знаешь, кого мне жаль больше всего? Тех, кто запачкал себя в 90-ых, а потом решил стать законопослушным гражданином. В эпоху дикой, дикой России они бесчинствовали, и у некоторых из них должен был появиться стыд за совершённые преступления. Я бы принял их раскаяние, потому что они тоже люди, обыкновенные грешники, только в масштабах страны. Только там круговая порука, и они дискредитируют и подавят любого, если кто-то из их среды захочет открыть нам правду о совершенных злодеяниях. Поэтому все они должны будут красиво уйти и дать дорогу другим. Все, абсолютно все… До последнего человека.

— Что ты всё о стране да о стране? Нас же никто не увидит, мы с тобой здесь одни.

— Кроме нас с тобой здесь, как минимум, ещё двое, — сказал Андрей.

— Кто же эти невидимые? — спросила Наташа и с интересом стала осматриваться.

— Как кто? — искренне удивился Андрей. — Бог и совесть.

— Какой ты всё-таки странный. Таких, как ты, уже не осталось.

— Здесь ты страшно заблуждаешься… Они как раз только начали появляться.

— Кого же ты боишься больше: Бога или совести?

— Совести, — не задумываясь, ответил Андрей.

— Почему?

— Потому что Бог милостив и может простить, а совесть — никогда. Она у меня такая, что только и ждёт, чтобы я оступился, осквернил себя. Она — дремлющий вулкан, мечтающий облить меня лавой. Кого-то она делает лучше, а меня заводит в самокопание. Я хочу быть примером, а она, гадина, бичует меня и приговаривает: "А вспомни то-то или то-то". И я вспоминаю, а потом не могу сделать то, что должен… Лучше бы её не было.

— Бессовестный человек, даже если он хороший, — не человек, а фанатик. За фанатиками могут пойти только слепцы, потерявшие души. Разве тебе этого надо? Знай, что у нас нет конченых ребят, как ты наверняка про себя думаешь. Они, не дай Бог, решат ненароком, что ты святой и будут требовать от тебя невозможного… Живи вместе с ними, меняйся вместе с ними, учи их и учись у них. Они должны чувствовать свободными рядом с тобой, а незакомплексованными. Позволь им смотреть не на тебя, а вместе с тобой… вперёд. Подумай на досуге о том, что, может быть сегодня я тебя… Хотя ладно. Пока.

— Ты?.. Как?! Нет!.. Откуда в тебе? — бессвязно прошептал Андрей в след удалявшейся девушке.

До этой ночи никто не мог вскрыть его сущности, а ей удалось. Наташа обнаружила его бастион, который он спрятал от всех далеко-далеко. Спрятал и постарался забыть о местонахождении ненавистной твердыни. А там (Андрей скрывал это даже от себя самого) пряталась за стенами гордыня. Девушка подобрала ключи, отомкнула ворота, и бесформенная гадина вылезла на свободу.

— Стой! Кто ты такая? Я первый среди всех вас, и вдолблю каждому то, что считаю нужным! А ты… ты, проститутка, будешь учить меня?! Не доросла до меня! Поняла? — закричал он на весь лес сумасшедшим голосом.

Она услышала страшный крик, обернулась и замерла на месте. Тёплая улыбка озарила её лицо. Андрей впился в глаза девушки. Ненависти в них не было, издевательства тоже. Он вдруг понял, почему захотел окликнуть Наташу. Конечно, чтобы заглянуть ей в глаза и в девичьем зеркале души увидеть отражение собственной злобы. Короткометражный взгляд девушки обнял его и потушил ярость, отрицательная энергия протиснулась в её зрачки, но обратно не вышла. Спасский вздрогнул и потерял сознание. Когда он очнулся, Наташа гладила его волосы.

— Раньше у меня не было обмороков… Слабак, — сказал Андрей.

— Тебе легче? — спросила она.

— Да, будто камень с души спал. Прости меня, если сможешь. Россия женщинами, подобными тебе, жива. А я думал, что их нет. Так… плод воображения поэтов. Два столетия пролетело, а Татьяна жива. Видоизменилась немного правда.

— Ты бредишь. Меня зовут Наташа, а тебе надо успокоиться, отдохнуть; нельзя жить в таком напряжении.

— Я в здравом уме.

— Тебе надо прилечь.

— И этих Татьян — миллион, а Пушкин — пророк! — не унимался Андрей. — Какое время года любишь? Отвечай, не задумываясь!

— Зиму… Поскорей бы она пришла, — мечтательно сказала Наташа.

— Ай да Пушкин, ай да сукин сын.

— Я что-то не так сказала? Разочаровала тебя?.. Но всё-таки зиму, Андрей. Когда с неба спускаются снежные хлопья, я начинаю верить в сказку. Всё белое вокруг, чистое. Ты помнишь, какая стоит тишина после того, как ляжет первый снег? Люди вдыхают морозную свежесть и знают, что Новый год не за горами. Главное, чтобы снег падал ночью. Я всегда чувствую, какого числа это произойдёт и просыпаюсь ранним утром, когда ещё темно, но вот-вот наступит рассвет. Стою на крыльце и боюсь с него спуститься, чтобы, ступая по ограде, первозданной белизны не нарушить. Дед Мороз, он тоже есть. Дядя Петя Бакайкин, конечно, похож на него, но какой-то смешной и пьяненький. А настоящий Дед Мороз неторопливым шагом идёт с севера через дремучие русские леса, а не мчится на тройке, как все привыкли думать. Он важный и добрый, суровый немного. Он любит взрослых и детишек, но никогда не показывается им на глаза, потому что люди ему сначала обрадуются, а потом прогонят, если он откажется от стопки. А я этого не хочу. Пусть лучше разговаривает с деревьями, зверями и птицами. Они никогда его не придадут, потому что мудрее людей… Лесные жители, как могут, удерживают Деда Мороза, а он вопреки уговорам идёт в города и сёла… Он всё ещё верит в нас. Подойдёт к окнам, погрустит, распишется узорами на стёклах и, опираясь на посох, пускается в обратный путь… Что-то я замечталась. Ты не посмеёшься надо мной?