Алексей Леснянский - Ломка

— Вы, товарищ старший лейтенант, вроде и званием не обделены, а понять не можете, что это стратегия.

— Ты откуда такой стратех выискался, что со своим командиром споришь? Откуда родом, — спрашиваю я тебя? Отвечай по форме.

— Рядовой Спасский из-под Киева. Вы меня разве не помните? Был прикомандирован к вашему батальону в качестве связиста на станции Лиски. Нас еще дивизионный фотограф заснял.

— Чой-то говор у тебя не больно хохляцкий, связист.

— Так я институт заканчивал. Могу и по-вашему изъясняться.

— Партийный поди еще?

— Так точно. Коммунист!

— Так вот слушай сюда, коммунист. Я сын кулака из Сибири, и все богатство моей семьи было — две коровы… И власть вашу советскую я не признаю!

— Как вы можете так говорить? — в идеологическом экстазе сказал Спасский. — Да Вас за такие слова по суду военного времени…

— Молчать! — рявкнул командир. — Если ты не дурак, то уже бы давно понял, что батальоны переправляются, а мы сидим здесь. Когда ты передал мне трубку, от комдива был получен приказ прикрывать отступление. Мы остаемся здесь, солдат.

Спасский осел в окоп и взялся за голову. Старший лейтенант уже пожалел, что убил в своем подчиненном надежду и теперь задумал исправить положение. Жесткий колючий голос командира, повышающийся на каждом слове, но, однако, не утративший за год войны свежести молодости, в следующую минуту обмяк:

— Слышь, сынок, — сказал старший лейтенант, хотя всего на семь лет был старше подчиненного. — Не до убеждений сейчас, своих прикрываем. И сегодня, связист ты мой дорогой, сверстниками станем. Только не по рождению, а по смерти. Окоп этот — наша мать теперь.

В ответ раздалось сдавленное рыдание. Володя накрыл лицо каской, стесняясь своей слабости.

— "Дурак проклятый. Зачем я дал ему понять, что мы обречены"?

— Не хочу-у-у умирать, не хочу-у-у. Мне всего девятнадцать, товарищ старший лейтенант. У меня даже девушки не было-о-о, — застонал Спасский.

— Поплачь, солдат. Не стесняйся. Мне самому выть охота, да должность не позволяет… Поплачь о нас… Обо мне, о ребятах.

Володя искоса посмотрел на своего командира. Неопытному рядовому не дано было узреть офицерской хитрости.

— Да, Спасский, — видно судьба. Не умрешь ты, гад эдакий, в бою вместе со всеми. И за что такой вот дрянной сволочи, как ты, счастье жить? Прямо не знаю. Я вот во сто крат лучше тебя, а должен погибнуть.

— В свое наглое вранье Белов и сам уже верил.

— Брешете, товарищ старший лейтенант.

— "Конечно, брешу, — подумал Белов. — Но как брешу — не всякому дано".

По тому, как напрягся подчиненный и всем телом подался вперед, чтобы услышать что-то еще, Белов понял, что лгать необходимо дальше:

— Письма, которые я домой отписал, отправишь по адресу. Сына… Хотя нет, внука… Значит, внука назовешь в честь своего геройского командира — Андреем. Понял?

— Ага, — с наивной радостью в голосе сказал Володя, но потом вдруг помрачнел и спросил: "А как вы определили, что я не погибну"?

— "Вот гад. Доказательства ему подавай, — подумал лейтенант. — Как будто только о нем я сейчас должен думать".

В эти, может быть, последние мгновенья, которые отвела ему жизнь, старший лейтенант совсем забыл о себе, своих близких и родных, ждавших его за тысячи километров от этого проклятого Богом окопа. Около сотни бойцов, жалкие остатки полнокровного батальона после четырех дней обороны ждали его команд.

— Как определил-то? Да очень просто, солдат, — скороговоркой произнес Белов, так как заметил в бинокль, что у немцев начались передвижения. — Перегруппировываются гады, щас попрут. Дожать хотят, твою душу мать. Им уже не этот — им тот берег подавай. Нет уж, — выкусите! Через Сибирь пойдете!.. А насчет тебя?.. Дак у тебя на роже написано, что жить и жить. Веришь мне?

— Верю, товарищ старший лейтенант.

— "Командир батальона мёртв. Из офицерского состава только я один. Кругом новобранцы. А если побегут? Через минут тридцать тут такая каша заварится, что как бы самому не струхнуть. Кучу воронья на себя стянем… И почему я?.. Да потому что я, твою душу мать. Да потому, что кроме меня некому. Двадцать семь лет чего-то боялся, чему-то радовался, кого-то любил и ненавидел, — и к чему пришёл? А пришёл к тому, что, даже зная, что через час здесь будут валяться трупы и я в их числе, некогда подвести итоги, потому что батальон на мне. И эта чёртова тишина, она мне уши разрывает; уж лучше б снаряды рвались, ей-богу. Страх от этой тишины", — подумал Белов.