Андрей Остальский - КонтрЭволюция

— Различие большое — и учиться дольше и труднее…

— Не каждый сможет!

— И квалификацию сложнее получить… и степень…

— Никакого сравнения. Все в квадрате!

Фофанов сидел в своем кресле и смотрел на происходящее безрадостно.

— Так я и знал, что этих шкафов надо опасаться, — сказал он. — Думал, недаром нам так много их понаделали, да еще таких глубоких. Зачем они? Ясное дело, не просто так. А именно для всяких гэбэшных штучек: подсматривать, подслушивать, отслеживать… Не сомневаюсь: если в шкафу заднюю стенку снять, за ней такое обнаружится! Говорят, нельзя за нашим братом, членом ПБ, слежку устраивать. Но это официально нельзя. А в действительности для этого спецотдел есть, которого официально нету.

— Видите ли, Григорий Ильич, — откашлявшись, торжественно сказал Буня. — Михаил Илларионович Тартаров — он вообще-то не имеет к названному вами ведомству никакого отношения… ну, разве что самое косвенное…

— Очень, очень косвенное! — кивал головой нейрохирург.

— Да, да, он врач, медик, он клятву Гиппократа давал!

— Знаю я эти клятвы, — ворчал Фофанов.

Нейрохирург проигнорировал эту реплику, сказал решительно:

— Не будем терять времени. У нас его не очень много.

— Прямо скажем, мало у нас времени! — подтвердил Буня. И жестом пригласил нейрохирурга присесть. Тот важно кивнул головой, подтащил стул к мраморному столику, уселся. Буня же тем временем налил ему чаю. Сказал Фофанову:

— Еще чайку, Григорий Ильич? Давайте я подолью!

«Наглость сумасшедшая!» — думал Фофанов, но промолчал, только головой покачал.

Тартаров меж тем извлек из глубин своего хирургического комбинезона пачку бумажек — они показались Фофанову знакомыми.

— О, — сказал он. — Эту историю я, кажется, знаю… Опять про свалку? Опять про самолет?

Нейрохирург переглянулся с Буней, дескать, о чем это пациент?

— Не знаю, что вы имеете в виду, Григорий Ильич… Я принес вам чертеж, изображающий устройство одного микроскопического организма. Вот взгляните, пожалуйста.

Фофанов вздохнул, без всякой охоты наклонился к столу, посмотрел на листки.

Там под грифом «Для служебного пользования» кто-то размашисто, но красиво нарисовал какую-то закорюку. Фофанов напряженно вглядывался в рисунок, но ничего не понимал.

— Видите, видите, Григорий Ильич? — возбужденно спрашивал Тартаров.

— Не вижу, вернее, вижу что-то мне непонятное и неизвестное, — сухо отвечал Фофанов — Я, знаете ли, гуманитарий по образованию и опыту работы… И в биологии ничего не смыслю.

— Но как же! По-моему, это очевидно! Это — флагелла. Попросту говоря, пламенный мотор… Двигатель натуральный, находится в заднем месте у бактерии e-coli, для друзей — колька… Люди до подобного устройства доперли только в ХХ веке… Да и то, надо признать, у микроба моторчик посовершеннее. Экономичнее и рациональнее. И колька с ним рождается! Причем — вот смотрите, смотрите! — мотор состоит из нескольких тончайших, точно подогнанных деталей… Уберите хоть одну из них или сломайте какую-нибудь из них, и мотор работать не сможет!

— Ну, хорошо, допустим… И что из этого?

— Ну как что? В результате какой эволюции, какого естественного отбора мог такой многосоставной прибор появиться?

— Ну почему бы и нет? Сначала был простеньким таким моторчиком, потом постепенно усложнялся, совершенствовался…

— Нет, это невозможно! Возьмем, к примеру, хоть ваши часы. Они состоят из нескольких десятков деталей, правильно? Если вы будете располагать лишь одной из них или даже несколькими и будете их хоть целую вечность обтачивать и совершенствовать, все равно часов у вас не получится! Нет, вам надо иметь набор всех деталей сразу, причем заранее точно подогнанных друг к другу. То есть никакой постепенной эволюцией его не получишь. Необходим чертеж! План необходим! Дизайн!

— А разве не могли они составиться как-нибудь так, случайно? — влез в разговор Буня.

— Случайно? А часы у вас на руке могли собраться сами собой, случайно? Без участия человека? С тем же успехом вы могли бы научить обезьяну стучать по клавишам пишущей машинки и ждать потом, пока она напечатает Полное собрание сочинений Ленина без единой опечатки.

— А если это будет не одна, а, скажем, двенадцать обезьян? — сказал Буня.

У Фофанова похолодело внутри.

Тартаров тоже вроде бы растерялся на секунду. Почесал в затылке.

— Ну… Тогда другое дело… Двенадцать? Хм… дайте прикинуть… Так, время Планка в уме, вернее, в знаменателе, время вселенной в числителе, и все это, разумеется, в квадрате, это уж само собой… так… это сюда, а это отсюда… значит, вот что: десять в восьмидесятой степени, помноженное на десять в сорок пятой и умноженное на десять в двадцать пятой — это все, как вы догадываетесь, легко вычислить… Вселенная недостаточно стара, чтобы… А уж Земля, Земля-то совсем молоденькая — что там, Буня, у нас натикало? Четыре миллиарда, грубо говоря. Так что — нет, никак ничего не получается. Не выходит, черт возьми!