Андрей Остальский - КонтрЭволюция

— Ты же сам, можно сказать, сигнал нам подал! Дал нам понять, что Фофанова терпеть не можешь, — говорил примирительно Ульянов. — Удивил меня, честно говоря, дал волю эмоциям, даже как-то непрофессионально, раньше такого за тобой не замечалось…

— Да достал он меня со своей шизофренией… да еще голубчиком обзывает, — вырвалось у Софрончука. Вырвалось — и сам он себе удивился: никогда раньше обидчивостью не страдал и, тем более, наружу обидам выплескиваться не давал. Видно, возраст, пора на пенсион готовиться…

Но Ульянов кивал головой согласно. И продолжал разговор своим фальшиво-доверительным тоном:

— А ко мне тут пристали — найди да найди. Кого-нибудь такого, надежного, из своих, кто с Фофановым в контрах, кто согласится поработать и не побежит к нему с докладом, если что… Ну так я и подумал: может, все так и сложится удачно, ко всеобщему удовольствию… Так что ты уж давай, не подведи — ни нас, ни себя…

Ласковый голос Ульянова успокаивал, убаюкивал, но Софрончук не обольщался: знал, с кем имеет дело. «Не подведи себя» — это, конечно, была ясно сформулированная угроза, но, собственно, можно было даже ее не озвучивать — и так все было понятно.

«Переждать надо, пересидеть это дело!» — убеждал себя Софрончук. А вслух спросил:

— Ну и кто она такая — эта Наталья Шонина? И зачем ее надо разрабатывать?

Ульянов выдержал паузу, ничего не говоря, встал, открыл ящик под каким-то ветхим столом, пошарил там, достал еще одну бутылку армянского, уселся на скрипучий стул, ловко открыл.

«Они у него, наверно, по всему Кремлю рассредоточены», — потрясенно думал Софрончук, а Ульянов деловито наполнял стаканы. Сказал:

— Наталья Шонина — бывшая любовница товарища Фофанова.

— Во как! Во, значит, ка-а-ак… Выходит, с моральной устойчивостью у Григория Ильича того-с…

— Ну, ты же знаешь, что позволено Юпитеру… Про члена ПБ говорят: жизнелюб! А нам, быкам, за то же самое бытовое разложение шьют…

— Но некоторые Юпитеры иногда вдруг превращаются в быков… при некоторых условиях…

— Бывает…

Софрончук с Ульяновым опрокинули еще по стаканчику. Посидели молча. И Софрончук сказал:

— Ладно. Сейчас я буду излагать свое видение ситуации, а ты, Саша, будешь кивать или головой мотать — подтверждать или опровергать. Окей?

Ульянов молчал.

— Итак, насколько я понимаю ситуацию, у Генерального с почками все хуже и хуже, и жить ему осталось от силы месяца два-три. Так?

Ульянов молчал — не подтверждал, но и не опровергал.

— И в преддверии такого события, — продолжал Софрончук, — предпринимаются усилия, чтобы власть забрать. Вернее, не отдавать ее Фофанову. Ведь формально он — второй человек в партии, ведь так?

Ульянов молчал.

— Хотя, с другой стороны, всерьез представить себе Фофанова лидером невозможно. Но ходят упорные слухи, что Генеральный себе в преемники готовит другого — молокососа этого лысого, секретаря по сельскому хозяйству, которого он с Кавказа привез… Если это так, то роль Фофанова может стать центральной… совершенно центральной. Сам по себе молокосос не пройдет, но при поддержке Фофанова — реальная перспектива… Второй человек в партии после печального события в любом случае временно становится исполняющим обязанности первого. И если в этот момент он встанет на Политбюро и вслух, громко предложит кандидатуру молокососа, да еще представит это как завещание только что скончавшегося лидера, то тут под протокол возразить не каждый решится. А именно, я думаю, никто не решится.

— Тише, тише! — не выдержал Ульянов. — Есть вещи, которые вслух не произносят! Нигде, даже в самом безопасном месте! А лучше даже и не думать, не засорять себе голову!

Но Софрончука было не остановить.

— А молокосос-то, до главного кресла добравшись, пожалуй, разгонит все старье-то… Фофанычу какую-нибудь синекуру подарит, вроде почетного президента. Но вот если Фофанова убрать заранее, то, глядишь, вся расстановка сил переменится, и не быть молокососу главным! Даже встать и предложить его кандидатуру на Политбюро будет некому.

Ульянов только развел досадливо руками — дескать, ну что ты несешь… Потом, с горя, налил быстро еще по сто граммов, достал из какого-то еще ящика плитку шоколада «Пористый». Распечатал, жестом пригласил Софрончука угощаться. Выпили. Помолчали.

— Короче говоря, — сказал Софрончук, дожевывая кусок шоколада. — Мы компромат на товарища Фофанова собирать будем…

— Я этого не говорил! — мотал головой Ульянов.