Андрей Остальский - КонтрЭволюция

А в самом конце, на последней странице было написано:

«Когда я увидел тебя впервые, я пережил момент Гангху. Да, да, я вполне уверен в этом. Момент Гангху (или Гангу) — это момент слияния со вселенной. Это происходит, когда человек совершает нечто абсолютно правильное, что-то, что полностью совпадает с направлением и ритмом движения времени, это момент единения с высшей истиной. Момент Гангху не может быть длительным, это действительно моментальное событие и ощущение. Пример: композитор сочинил мелодию (обычно бывает ощущение, что она возникла в нем сама по себе или пришла откуда-то со стороны), и он знает, что она гениальна. Но это может быть все что угодно — от как-то особенно выточенной рабочим детали до каких-то слов, сказанных ребенку. Главное, чтобы человек сам это почувствовал и умел выделить из ряда обыденных событий, приносящих удовлетворение — вроде вкусного обеда и прочей бытовой мелочи.

Я был уверен, что этого мне не дано — куда мне, я же не творец. И даже не высококвалифицированный токарь, и детей у меня нет. У меня вообще никого нет. Откуда же может быть Гангху?

И вдруг я увидел Тебя через окно.

Но вот что я должен, обязан по этому поводу сказать. У Тебя есть Задание. Есть Поручение. Ты не просто так идешь по миру. И не одному мне подаешь знак и даришь Гангху. И даже те, кто органически не способен его испытать, застывают на несколько секунд при виде Тебя, они в этот момент общаются с вечностью. Даже если они не имеют об этом ни малейшего понятия. И от того, что ты к ним прикоснулась, они немного меняются. И мир вокруг них меняется. Становится на миллиграмм, на микрон лучше. Но для Тебя это — жестокий жребий. Берегись! Стою мысленно перед Тобой на коленях и молю: береги, береги, береги себя. Ты — Дар. Неси его миру».

«Ну, это уж точно слишком», — думала Наталья, направляясь в ванную, где было единственное в квартире зеркало.

Наташа задумчиво смотрела на себя некоторое время, изучала, словно впервые видела. И вдруг не выдержала, фыркнула, засмеялась.

«Ну да, наверно… — ягодка опять… и так далее. Ничего себе так… Но — Гангху, понимашь… дар… нет, это уже ни в какие ворота… впрочем, возможно, стоит попытаться написать автопортрет — в нескольких оттенках зеленого… и, возможно, добавить фиолетового по краям, расплывающимися пятнами, но очень нежными, мягкими, трогательными… С намеком на розовое — цвет заката… Спасибо, Палым, мне не приходило такое в голову».

Потом приблизилась вплотную к своему отражению, прошептала ему: «Поняли, сеньорита, кто вы есть?» Опять расхохоталась. И долго не могла успокоиться. Смеялась и повторяла на разные лады: «Гангху, гангху, гангху…»

Прошло шесть месяцев с момента смерти Палыма, и Наташа вступила во все права наследования. Получила небольшую библиотеку, красиво изданную книгу «Наставления епископа Бежицкого», пустую запечатанную коробку с ярлыком «Дневники», содержимым которой владела давно, но не совсем законно. И, наконец, старинную Библию в кожаном переплете, изданную в 1781 году в городе Ревеле, в мощном, хотя и истертом уже, кожаном переплете.

Наташа часто листала Библию, вспоминала Палыма, думала о его отце. И своего отца заодно вспоминала тоже. Но уже совсем почти без горечи. С улыбкой даже. Заодно поинтересовалась историей названия Ревель. Откуда оно взялось и куда потом делось.

Но еще пару недель спустя что-то стало Наталью тревожить. Что-то не то вокруг нее творилось.

В первый раз Наташа почувствовала смутное беспокойство в универмаге, куда пришла за электрической лампочкой.

Почему-то чертовы лампочки все время в ее квартире перегорали — по всем подсчетам, раза в три чаще, чем у всех остальных, кого она знала. Тетка ворчала: ну конечно, электричество по ночам жжешь, вот тебе и перегорают. Наталья спорила, доказывала, что не так уж часто она бодрствует ночью, никак не должно быть такой разницы, не выйдет трех раз. «Ну, значит, у тебя завелся мистический домовой», — усмехалась тетка.

И тут как-то Ирка откуда-то принесла сведения, что в универмаг завезли какие-то совершенно особые, многожильные лампочки, и Наталья решила запастись ими, вдруг и вправду будут служить дольше. Оделась в свой маскировочный наряд — оренбургский платок на голову, дурацкие очки на глаза, а лицо изуродовала гримом. Мешок-пальто нацепила на плечи и пошла, в полной уверенности, что узнать ее практически невозможно. И что в таком виде никого она не сможет привлечь. Разве что какого-нибудь нового Семеныча, который решит облагодетельствовать бедную уродку в расчете на материальную от того выгоду. Впрочем, Семенычи, к счастью, нечасто на пути попадаются, да и научена она теперь горьким опытом.