Андрей Остальский - КонтрЭволюция

Но, решила она, проще взять записку и тут же распрощаться с инвалидом. А дома бумажку можно выбросить, даже не читая. Ну, или взглянуть по диагонали. Все они похожи, эти любовные записочки. Тут, правда, есть некий нюанс — солидарность детей священников. Наташа усмехнулась про себя. Какой смысл в такой солидарности?

В общем, протянула она руку, и Палым тут же вложил ей туда незапечатанный конверт. Наташа потеряла долю секунды на рассматривание письма, и Палым успел воспользоваться моментом:

— Очень прошу вас, прочитайте прямо сейчас. Вдруг у вас будет что ответить на словах?

— Это вряд ли, — быстро сказала Наталья.

— Ну все равно… ведь когда мы с вами опять увидимся. Мне же не хочется вас лишний раз беспокоить… Да и с этим штуками особенно не находишься…

И Палым кивнул на свои массивные, грубо сработанные костыли.

«На жалость берет», — раздражалась Наталья. Но все-таки вытащила записку из конверта. Ни обращения там не было, ни подписи. Не было и даты. «Опять как записки сумасшедшего», — подумала она.

Без малейшего желания все-таки стала читать, намереваясь пробежать глазами очень быстро. И гудбай! И вот что она прочла:

«Смотришь на нее, и мир проясняется. Становится очевидно, как дважды два, что у эволюции есть цель, есть программа. Вот она — смотри! Принцип построения мироздания. Формула гармонии. Доказательство существования. Доказательство всего. Слепым надо быть, чтобы не видеть. Все-таки она есть — программа. А мы-то сомневались! План. Цель. Смысл. Вот, визуальная иллюстрация. Смотреть на нее долго — больно. Как на яркий свет. Но не смотреть невозможно. Невозможно. Потому что нет и не может быть более важного, более замечательного занятия на всем белом свете. Когда станет совсем невыносимо, можно закрыть глаза. И так часами сидеть и блаженствовать. Вспоминать все вместе и все по отдельности. Вдруг делается почти дурно от ощущения, что приблизился совсем уже вплотную к познанию высшей закономерности, тайны».

Наташа чуть было не сказала вслух: еще один какой-то не совсем нормальный человек… Какая изощренная сублимация. Вместо того, чтобы сказать просто и ясно: трахнуть тебя хочу, сил нет бороться с наваждением! Вместо этого — такая индийская философия. Он чем-то напоминает мне Мыскина… Импотент, наверно… Но вообще, наверно, хороший, добрый человек. Я бы очень не хотела его обидеть. Но сдержалась, произнесла только:

— Славный, наверно, человек писал. Славный. Но, видимо, не очень здоровый. Ну и получается так, заумно слегка. Я ведь нормальная земная женщина, хоть и дочь священнослужителя. Грехов на мне много. Ну и так далее. Поэтому такое приравнивание к небожителям меня, если честно, смущает. И даже пугает.

— П-ппу-га-ет? — почему-то вдруг стал заикаться Палым. А потом и вовсе заплакал.

Наташа смотрела на него в растерянности. Потом решила все-таки дочитать послание — там всего-то оставалось несколько строк.

«…открыть глаза и — ни с чем не сравнимая радость! — увидеть оригинал. Она есть, она существует, она не приснилась, не пригрезилась! Она не изваяние, не робот, не памятник мечтам. Она живая! Она улыбается, горят ее волшебные глаза, сверкают зубы… Она улыбается мне. Горячая волна катится по мне, обжигает, кажется, вот-вот сожжет. Адреналин впрыскивается в кровь, сердце стучит, горло сжимается… Сказать ничего не могу, и дышать скоро не смогу тоже. О, это будет прекрасная, замечательная смерть! Упасть и умереть у твоих ног. Наташа, Наташенька! Спасибо, что ты раскрыла мне Смысл. Замысел. То, ради чего. Прощай!»

— Н-да… Надо понимать так, что это вы написали…

Палым смотрел в сторону и быстро-быстро, болезненно, словно в каком-то приступе, кивал головой, и кадык на его худой шее дергался в такт.

— О, простите меня! Все-таки я дала маху, обидела хорошего человека… что у меня за талант такой. Милый, милый Александр Павлович! Я…

Слово «милый», да еще произнесенное с нежным придыханием, и сопровождаемое грустной извиняющейся полуулыбкой, произвело на Палыма сногсшибательное впечатление. В буквальном смысле слова. Он закачался, костыли предательски расползлись в разные стороны, и инвалид с шумом и треском упал на ступеньки лестницы. Прямо к Наташиным ногам.

«Неужели мечта сбывается?» — в ужасе подумала Наташа.

Но нет, когда она наклонилась к нему, то Палым вполне себе дышал, правда, тяжело, прерывисто, с присвистом каким-то странным. Наташа с огромным трудом помогла ему подняться («Ох, надорвусь, грыжу наживу, и так мне и надо!» — думала она). К своему собственному удивлению, сумела втащить его в квартиру вместе с костылями, уложила на многострадальную тахту…