Андрей Остальский - КонтрЭволюция

Софрончук крикнул: «Спасибо, какая ты молодец!» — и побежал в кабинет. Сам пошел к сейфу и на глазах майора и «медвежатника» стал набирать: 030561.

Ничего. Ни клика, ни щелчка. Полное молчание.

— Давайте взрывать, — сказал майор.

— Нет! Еще одна, последняя попытка! — вскричал Софрончук и устремился назад, к Наталье.

Наташа сидела и смотрела в одну какую-то точку — в прошлое, наверно, смотрела.

Увидев Софрончука, сказала:

— Но вообще, это как считать. Весь вечер мы с моими однокурсниками веселились и пили «Донское игристое», то самое, которое они мне проспорили. Теперь пойди его еще достань. А тогда запросто, в гастрономе на углу… Так что произошло между нами то, о чем вы спрашивали, уже ночью… То есть, строго говоря, четвертого мая…

Софрончук на этот раз не побежал сразу к сейфу, а медленно, пятясь, стал двигаться к двери, не отрывая взгляда от Натальи. Он мучительно думал — ведь это был последний, третий шанс. Остановившись на пороге, он сказал:

— Наташа, ты говоришь, что Фофанов несколько недель приезжал к тебе в институт и тебя высматривал… А это значит, что и до этого он тебя где-то видел, что вы, видимо, были уже знакомы, пусть шапочно. Не так ли?

— Да, — сказала она. — Конечно! Он работал тогда в Институте мировой экономики, денег ему все не хватало, хоть он был уже и кандидат, и старший научный сотрудник. Поэтому подрабатывал, статьи писал, лекции читал по линии общества «Знание». И вот досталась ему путевка — лекция о международном положении в Доме художника. А там авария какая-то случилась, что ли… И перенесли лекцию в последний момент к нам в институт. Я выхожу после занятий, какое-то настроение было странное, в общагу идти не хотелось… Я тогда как раз расстаралась со своим приятелем Гошей. Он хороший был, Гоша, но себя любил чересчур, его эта страсть от всего другого отвлекала. Но в тот день мне было тоскливо… И от тоски зашла на лекцию. Слушаю: вроде обычный набор трескучих фраз, все эти империализмы, колониализмы, борьба за мир, военщина израильская и прочее. Но лектор моложавый, хорошенький и голос красивый. Просто бархатный голос, гипнотизирующий. Если в смысл не вдумываться, можно заслушаться. Ну, я заслушалась, для меня почему-то голоса тогда очень много значили.

— Быстрее, Наташенька, быстрее, вспомни, умоляю, в какой день это было?

— Трудно вспомнить. Я ведь тогда не придала этому особого значения. В конце стала ему всякие вопросы задавать каверзные. Вроде, например, а кто войну 48-го года начал. Израильская военщина или арабская? И какая позиция была у злобного американского империализма по поводу конфликта вокруг Суэцкого канала? Ведь Гоша был ой как подкован, «Голоса» каждую ночь слушал. Я от него и поднабралась. В общем, сбился мой лектор, покраснел, и ему это так шло, такой он стал милый, я залюбовалась…

— Наташа, умоляю, попытайся сосредоточиться на дате! — Софрончук, кажется, тоже уже был весь красный.

А Наташа, задумчиво глядя в книжный стеллаж, продолжала рассказ:

— Залюбовалась я им, забыла, что собиралась еще пару убийственных вопросов задать. После лекции он подошел ко мне, стал что-то говорить жарко… Ну, я не слушала, какую он там чушь нес. Приподнялась на цыпочки и чмокнула его в щеку. Рядом какие-то политически активные старперы стояли, так им чуть плохо не стало. Да и он, по-моему, близок был к обморочному состоянию… А я повернулась и убежала. Думала, никогда его больше не увижу. Но через пару недель он появился — и стал регулярно на скамейке сидеть и меня высматривать.

— День, вспомни, какой это был день! — Софрончук теперь уже кричал, и на его крик пришли майор с «медвежатником», которые теперь с любопытством выглядывали из-за двери.

— Кожа у него была нежная, как у девушки, — мечтательно говорила Наташа, — и улыбка обаятельная, как у Гага…

Вдруг оборвала сама себя. Сказала:

— Это было… это было… Нет, не в день полета Гагарина в космос. Это было позже. Значительно позже. Но тоже связано с ракетами… Гриша потом меня дразнил, что я его лекцию плохо слушала. А он там такие вещи сенсационные, оказывается, говорил. Лекция была в понедельник, а накануне, вещал он, удалось предотвратить мировую ядерную войну. А были у последней черты. Это был Карибский кризис, ракеты на Кубе… Хрущев и Кеннеди в последний момент договорились, нашли компромисс. Остановили свои военные машины. Еще бы несколько часов, считал Гриша, и все, никого из нас не было бы, наверно. Воскресенье это было, когда Армагеддон отменили… где-то поздней осенью. А на следующий день, в понедельник, Гриша читал свою лекцию, и мы впервые увидели друг друга, и я ничего не знала про несостоявшуюся войну… и я его поцеловала в щечку. Ну и потом мы…