Анна Матвеева - Небеса

— Пойдем-ка в алтарь, — как взрослому, сказал Артем Петрушке. Петрушка не возражал. Он крепко обнял Артема за шею и посмотрел на меня свысока.

Теперь я стала его крестной матерью — и, принимая в объятия тепленького мокрого мальчика, пыталась отыскать в себе новые чувства. А вместо этого вспомнила давние ожидания в притворе Сретенки: в парке за окнами чернели деревья, и пальцы помнили их кору. Над парком нависали дома, где была запечатана моя сумрачная юность, безжалостно залитая водкой и подожженная костром из тысяч сигарет.

— Аминь, — сказал отец Артемий.

Окрещенного Петрушку пришлось сдать на руки маме: она кричала вслед, чтобы я не думала задерживаться — сегодня в «Космее» важный тренинг.

Я не стала рассказывать маме о втором Сашенькином письме и сделала это ради Петрушки — иначе у Бугровой был бы на руках жирный козырь: воля покойной матери. Мама много раз заикалась о том, что Марианна Степановна давно не видела ребенка, но я рычала отказ. Увидев на гладенькой детской грудке крестик, мать раскричалась:

— Что ты натворила!

Я оставила ее в крике, и малыша тоже не в лучшем настроении — он не любил, когда я уходила.

…Вера пронеслась мимо, бросив на ходу:

— Новая волна! Почитай, я на столе оставила.

Там вправду была свалена целая куча читаных, вспухших газет, первые полосы украшены снимками Сергия. Заголовки спорили друг с другом в оригинальности и все равно повторялись: «Голубой епископ», «Страшная тайна владыки», «Николаевский архиерей насиловал мальчиков». Я пробежала взглядом одну заметку, другую, третью… Ничего нового в сравнении с ноябрьским выбросом: казалось, будто все эти статьи сочинялись заранее. Будто их готовили и адаптировали к стилю каждой газеты, но прикопали сделанное — до времени. Теперь все разом выстрелили — общий дым затянул картину битвы.

Скандал в одно утро стал достоянием всей страны — не об этом ли мечтал Зубов, скромный зритель чужой казни? Как он говорил: «Партер, партер!»

В кабинет заглянула Ольга Альбертовна:

— Глаша, читала? Мало не покажется.

Она ушла, надевая очки, которые всегда снимала во время разговора, будто бы очки мешали валькирии произносить слова. Я собрала в пачку распухшие газеты и подумала, что не хочу больше заниматься журналистикой.

Вера вернулась по самой темноте, села на мой стол, стащила с головы шапочку. Влажные волосы пахли, как у ребенка.

— Говорят, будет еще одно разбирательство, из Москвы миллион звонков. Иди домой, Аглая, — сказала Вера, потянув руку к сигаретной пачке, которая осклабилась на столе в зубастой улыбке. — Курить не будешь?

— В последнее время не хочется, — уклончиво сказала я и пошла к шкафу за курткой.

Мне вправду не хотелось курить — странно, ведь эта привычка одна из самых липких. Прежде я не могла обойтись даже часа без спасительного горячего дыма. Удобно — лишь только нервы запружинят, можно схватиться за сигарету и вместе с дымком избавиться от переживаний. Табачный запах мне, впрочем, никогда не нравился — и когда я только начинала курить, то даже носила в сумочке тюбик зубной пасты (жвачки и «тик-таков» у нас в Николаевске в ту пору не было). Перед тем как позвонить в домашнюю дверь, я отвинчивала ребристую крышечку и выдавливала на язык едко-мятную горошину. Предосторожность отнюдь не праздная, потому что мама подозрительно обнюхивала меня в коридоре. Она долго удовлетворялась мятным привкусом дыхания, пока подлая Сашенька не посоветовала маме понюхать пальцы моей правой руки… Сашенька, как же часто я вспоминала тебя в те дни…

…Петрушка спал, уткнувшись носом в разлохмаченного, Сашенькиного еще медведя, а мама бормотала на кухне «строки». «Строки», мантры, молитвы… Разве не все равно, каким ключом открывается дверь — лишь бы замок поддавался?

Ночью в мой сон ворвались странные звуки. Петрушка сидел в кроватке и беседовал с пустотой. Свет ночника выхватывал скудный кусок комнаты, но сын смотрел в темноту и меня не замечал. Лепетал свои: «Э! Ааа! Тя-тя-тя!», улыбался, выслушивая тихие ответы. Я хотела взять его на руки, а он засмеялся колокольчиковым смехом…

…Ангел? Петрушка видел ангела?

Утром я рассказала маме об этих ночных беседах, и она тут же закрылась с телефоном в ванной. Включенная вода глушила мамины слова.

Но я должна была догадаться, должна бы!

Рабочий день открылся нудной летучкой — то была дань старорежимным традициям «Вестника». Мы героически высидели в секретариате час, и Вера так явственно перебирала ногами под столом, что могла бы напомнить молодую гончую, запертую на псарне под самую охоту. От скуки мы вздыхали по очереди, и спортивный обозреватель Рафаэль возмущенно скашивал в нашу сторону сливовый глаз. Марина Ивановна тоскливо слушала Рафаэля, Белобокова спала, уложив подбородок на острое копье карандаша, Василий поминутно взглядывал на часы, будто школьник на алгебре. Наконец пытка кончилась, и мы вышагнули из жаркого кабинета. Вера почти сразу заговорила: