Анна Матвеева - Небеса

Через «глазок» я увидела Антиноя Зубова.

Я распахнула дверь, уверенная, что депутат сожмет меня в объятиях и будет целовать прямо в прихожей — такими нетерпеливыми поцелуями, когда от скорости и страсти зубы стучат, соприкасаясь… Но Антиной Николаевич только лишь потрепал меня за плечо — большей частью, чтобы привести в чувство. От него пахло сладкими цветами — знакомый одеколон, почти женский запах, когда б не ядовитая капелька горечи.

— Почему ты не рассказывала мне о своем родстве с Лапочкиным? — укоризненно спросил Зубов. — Впрочем, я сам все давно знал.

Мой гость пренебрежительно оглядывался по сторонам:

— Да, это вам не терем Батыра Темирбаева, видать, дела у Алеши вправду не ладились. — Он приостановил взгляд на свертке с деньгами: — Собираешь вещи? Уже нашла что-нибудь интересное?

Я покачала головой — словно бы кто-то взял меня за макушку и жестко наклонял ее вправо-влево.

— Я не имел в виду деньги, дорогая, — мягко упрекнул Антиной Николаевич и подошел ко мне совсем близко.

Я дурела от запаха сладкой горечи и чувствовала плотную тяжесть конверта: он торчал в заднем кармане джинсов.

— Деньги можешь оставить себе, Алеша их отработал. Я ищу нечто другое. Маленький листочек бумаги. Или два листочка… Ну же, дорогая, если ты не нашла ничего похожего — просто скажи мне правду, у нас с тобой не должно быть секретов!

Зубов навис надо мной огромный, как небоскреб, в лазурных глазах загорались маленькие искры. Он опустил руки мне на плечи, я вспыхнула, как подожженный хворост. Потом вытащила письмо из кармана и протянула его депутату: конверт успел нагреться моим телом.

…Зубов прочитал письмо быстро — пролистнул глазами, как скучную газету, и небрежно сунул в карман пиджака. Конверт остался на столе: треугольник со следами клея топорщился кверху.

— Как испортились люди… — сказал депутат и посмотрел на меня так строго, словно я должна была ответить перед ним за все человечество. Но я окаменела, услышав знакомые интонации — предчувствие затейливых слов вгоняло в транс, и я могла бы раздувать шею на манер факирской кобры с выдранным жалом, попроси он меня об этом. — Как испортились люди! — повторил Зубов.

Он подошел к книжным полкам. Брезгливо и бегло скользнул взглядом по корешкам.

— Не худшая из девушек готова обменять сравнительно честные имена своих родственников на поцелуй малознакомого человека. Дорогая, ты ведь даже не спросила — себя или меня, — что бы делать депутату Зубову в квартире мертвого негоцианта и сектантки-самоубийцы?

Меня обдало жаром: Зубов не имел права говорить так об Алеше и Сашеньке!

Депутат пытался вытащить из тесного ряда книг некий том, тот не желал подчиняться, и переплет хрустнул под красивыми пальцами. Антиной Николаевич изумленно выпустил книгу из рук, кажется, ему стало больно.

— Все будут видеть в этой истории внешние, неважные причины, — обиженно заговорил Зубов. — В трагедии увидят фарс и станут вынюхивать зарытый сундучок: люди бесконечно испортились, дорогая. Никто не помышляет о борьбе во имя великой идеи, деньги — вот единственная идея, понятная всем…

— Разве не вы признавались мне в беззаветной любви к деньгам?

Прежде я не осмелилась бы говорить с Зубовым в таком тоне, но он не стал злиться:

— Дорогая, ты все путаешь. Я потратил на эти экзерсисы куда больше, чем получил или получу в будущем. Если иметь в виду денежный эквивалент. Другое… Другого не увидит никто. Запомни эти слова — при случае можешь высечь их в мраморе. Чистое наслаждение игрой исчезло в тумане прошлых веков — как и верность принципам. Если б дьявол посетил каш Николаевск с целью изучения конъюнктуры, его бы отсюда не выпустили. Души уходили бы по самым бросовым ценам. Одни предпочитают деньги, другие берут поцелуями, не так ли? Впрочем, есть и третьи, пусть их можно пересчитать на один счет. — Зубов самодовольно улыбнулся Сашенькиному зеркалу. — Жаль, никто не поверит чистоте потока: все будут выискивать грязное, илистое дно. Но не все делается ради выгоды. Хочешь, дорогая, я научу тебя, как избавиться от неугодного человека?

К примеру, этот человек — епископ. Высокомерный поп и пуп духовной жизни. Записывай, дорогая. Надо взять двух бессовестных игуменов, по штуке бизнесменов (одного разоренного и одного жадного), добавить к ним продажную журналистку и парочку юных наркоманов, которые за дозу не только подпишут любые свидетельства, но даже — вполне убедительно! — оросят их собственными слезами. Все ингредиенты добросовестно перемешиваем и добавляем к ним столько человеческого быдла, сколько пожелаем. Настаиваем варево на медленном огне и обливаем с ног до головы означенного епископа.