Харуки Мураками - Хороший день для кенгуру

Котлеты получились замечательные: в меру острые, хорошо прожаренные, сочные. Соус тоже был идеальным. Я сказал об этом хозяйке. Она обрадовалась.

Мы допили кофе, поговорили о жизни под пластинку Берта Бакарэка. Мне про себя рассказывать было особо нечего, так что в основном говорила она. В студенческие годы мечтала стать писателем, сходила с ума от Франсуазы Саган, особенно от «Любите ли вы Брамса?». Я тоже ничего не имел против Франсуазы Саган. Во всяком случае, она не казалась мне такой скучной, как все говорят.

— Но я так ничего и не напишу, — сказала она.

— Еше не поздно, — попробовал было утешить ее я.

— Это вы открыли мне, что я ничего не напишу, — рассмеялась она.

Я покраснел как рак. В двадцать два я чуть что — тут же заливался краской.

— Но у вас встречались очень искренние места.

Ничего не ответив, она улыбнулась. Улыбка была совсем слабая, едва заметная.

— Зато после вашего письма мне так захотелось котлету…

— Скорее всего, вы тогда просто проголодались, — проговорила она мягко.

Что ж, может, и так.

Под окном, выбивая по рельсам сухую дробь, проехала электричка.

Когда часы пробили пять, я засобирался:

— Пора идти. Да и вам, наверное, к приходу мужа надо ужин приготовить.

— Муж очень-очень поздно возвращается. Очень, — подпирая щеку рукой, проговорила она. — Все время ночью приходит.

— Занятой человек.

— Вот-вот. — Она немного помолчала и добавила: — Да еше у нас с ним не очень ладится. Я же вам писала…

Я не знал, что на это ответить.

— Ну, хорошо, — тихо сказала она. Прозвучало так, будто у нее и в самом деле все хорошо. — Спасибо, что так долго мне писали. Было очень приятно читать ваши письма.

— Мне тоже. Спасибо вам за котлету.

До сих пор, десять лет спустя, проезжая по линии Одакю мимо дома этой женщины, я вспоминаю ту самую котлету с хрустящей корочкой. Уже не помню, где окна ее квартиры, но мне все время кажется, что она и сейчас сидит у себя одна и все так же слушает Берта Бакарэка.

Может, надо было тогда с ней переспать?…

Вот о чем, собственно, мне хотелось написать.

…Не знаю.

Человек взрослеет, годы проходят, но многое так и остается для него непонятным.

Письмо от друга и приглашение на свадьбу снова приводят меня в этот старый городок.

Я беру пару дней отпуска, бронирую номер в гостинице. Проделываю все со странным, ни на что не похожим ощущением — будто тело сделалось наполовину прозрачным.

Ясным майским утром, покидав в атташе-кейс кое-какие вещи, сажусь в «синкансэн» [17]. Мое место у окна. Открываю книгу, полистав, закрываю, выпиваю банку пива, дремлю немножко и, осознав, что ничего больше не придумаю, смотрю в окно.

Вид из окна скоростного экспресса открывается всегда одинаковый — мелькают какие-то бесцветные, несвязные, вытянутые в одну линию обрывки. Такие пейзажи наводят тоску, напоминая картины в рамах, которые развешивают для украшения на голых стенах отстроенного и выставленного на продажу дома.

Все совсем как двенадцать лет назад. Не изменилось ровным счетом ничего. Ни майское солнце, бьющее сквозь усиленное стекло, ни вкус подсохшего сэндвича с ветчиной, ни профиль молодого бизнесмена в соседнем кресле, со скукой на лице просматривающего экономическую газету. Заголовок: «Через несколько месяцев Европейское сообщество, вероятно, введет жесткие ограничения против японского экспорта».

Двенадцать лет назад я влюбился в Городке в одну девушку. В университете наступили каникулы, я собрал чемодан и сел утром на самый первый экспресс. Выбрал место у окна. Почитал книгу, поглядел на проносившиеся мимо пейзажи, сжевал сэндвич с ветчиной, выпил пива. В Городок поезд приходил до полудня. Солнце поднялось еще невысоко, отовсюду, не желая уступать приходу дня, доносились утренние шорохи. С чемоданом в руках я зашел в кофейню выпить чашку кофе и позвонил ей.

Я особенно любил Городок в эти часы. Утренний свет, запах кофе, припухшие от сна глаза людей, еще ничем не испорченный день…

Я чувствую запах моря. Слабый, еле уловимый.

Конечно, здесь не может так пахнуть. Мне всего лишь чудится.

Поправив узел на галстуке, снимаю с полки атташе-кейс, выхожу из вагона. И вдыхаю грудью настоящий запах моря. Срабатывает рефлекс памяти — в голове проплывают несколько телефонных номеров. Девчонки шестьдесят восьмого года… перебирая в уме их номера, я будто случайно встречаю их спустя столько лет.