Александр Тавровский - Исповедь пофигиста

— Ты уже неплохо говоришь по-немецки, но мы тебя здесь еще подучим и тогда, может быть, поймем.

Я тоже ни хрена не понял. Чему он может меня научить, если я уже и так неплохо говорю по-немецки, а он не знает русского?

— Как это будет по-русски, — спрашивает и показывает на телевизор.

Я сразу вспомнил, не надо!

— Телевизор.

— Телевизо!.. — отчеканил он.

— Не халтурь, говори полностью. Мне тоже с вами не сладко: засунули все приставки в зад.

Он покраснел, поднатужился и снова выдавил:

— Телевизо!

Каждый вечер Эрик интересовался, не нападет ли Россия на Германию.

— Не, — говорю, — спи спокойно. Здесь уже столько нашего брата, что это была бы гражданская война. Ты что-то имеешь против? Я — да.

Мой ишиас решили не удалять, пожалели меня, блин, пожалели. Но лечили безжалостно, насмерть! Перед самой выпиской — сам, идиот, напросился — мне приписали «шлинк-тиш» — стол-петлю. Ну, испанская пытка, очень полезна для позвоночника, но в малых дозах. Чего мне ее не сделали в детстве? Был бы на пять сантиметров длиннее.

Меня затолкали в какие-то паучьи петли, кушетку перекосили, а ноги подтянули к потолку. Теперь я касался кушетки только головой и плечами. Я так засмотрелся на медсестру — голова же ниже уровня ее халата! — что не заметил, как она ушла, а я повис на собственном больном позвоночнике. Вишу, как в космосе, вниз головой, как баба с задранными ногами у гинеколога, и медленно оттягиваюсь. Двадцать минут оттягивался за милую душу, тридцать минут оттягиваюсь и чувствую, что испанская пытка только начинается. А сестры-то рядом нет. Как нет? Совсем нет! Ни на кушетке, ни под кушеткой. Вообще никого нет, кроме меня. Но я себя сам из петли не вытащу, тем более вместе с радикулитом.

Хотел крикнуть по-немецки «На помощь!», но вспомнил, что еще не выучил это выражение. Не успел, блин. А по-русски кричать только хуже: вся больница разбежится.

Все! Отсюда прямой путь в реанимацию. Может, еще оживят. Всего сорок пять минут в петле вишу, еще даже не весь окоченел, но ноги уже точно ледяные. Слава богу, зашел практикант, из русских.

— Вас давно, — спрашивает, — повесили?

А я уже и по-русски сказать ничего не могу.

Короче, спас, вытащил из петли, откачал. Родной же человек.

Назавтра забегает за мной та кранкеншвестер с извинениями:

— Ой! Знаете, я вас вчера немножко забыла! Что ж вы молчали? У нас положено кричать.

— Я, — говорю, — в петле всегда молчу, такой у меня характер славянский. А как будет сегодня?

— Сегодня — ни за что!

И что же? Она меня снова забыла, но уже на час. Ну, больной человек, сверхранний склероз с осложнениями. Через час я вспомнил, что я все же русский человек, извернулся и выскользнул из петли. А тут и сестра милосердная подоспела: вся синяя, как я, но от склероза.

— Как вы сами оттуда выбрались? Еще ни одному немцу этого не удавалось…

Хорошо, что я не немец!

Забирать меня из больницы почему-то приехал друг хайма Костя. Что я ему такого плохого сделал? Он орал на всю больницу и по-немецки, и по-русски, и по-казахски, как умел:

— Бог, царь, земля, социаламт, арбайтсамт! Ты уже готов? Пять минут — и в тачку, поедем нах хауз к телкам. У меня сегодня к ним много вопросов. Я сказал в социаламте: можете меня расстрелять, работать на вас не буду! Мама мия!

У меня сегодня фиговое настроение: первый день после больницы, выписали, сволочи, больного человека, досрочно, всего через двадцать дней. Да еще как! Я думал, у них все как у людей: выписывают вместе с кроватью. Мне до смерти надоели мои нары, так я покатил кровать к выходу. Там на меня посмотрели так, как будто я из другой больницы сбежал, кровать вежливо отобрали. Жмоты! Они скорее дом подарят, а кроватью подавятся.

Но хуже другое. В хайм пришло печальное известие: завтра приезжает Гюнтер за бабками для какой-то необрезанной фирмы «Олимпик» по указанию какого-то хрена из Бонна. Как говорил Андрюха, все будем висеть на суках — кто выше, кто ниже.

Ach so! Что я, в петле не висел? Я после больницы много чего умею, из любой петли вылезу, даже без мыла. Я так и сказал моим красным эмигрантам:

— Дудки! Почему я должен платить за этот шрот, как будто мне его подарили?

Но у всех уже одно мнение, причем неизвестно чье:

— Платить надо, обязательно платить! Чужая земля — потемки.

Я говорю:

— Стыдитесь! Вы же почти все здесь русские люди. Где ваша национальная гордость? За бугром скинули?

— А письмо из Бонна?