Герман Вук - Внутри, вовне

— Ни одного дунама!

Невысокий смуглый человек выступал перед публикой, состоявшей из примерно восьмидесяти человек, которые сидели на складных стульях в темной, прокуренной комнате. Папа занимал место за председательским столом вместе с каким-то седым мужчиной.

— Ни одного дунама, и если нужно будет сражаться, мы будем сражаться!

Я не собирался прерывать свой рассказ экскурсом в историю сионизма, но тогда шел 1938 год, и темой заседания был британский план раздела Палестины. Дунам — это мера площади, около четверти акра. Я тогда не знал, что это такое, и я ничего не слышал о комиссии лорда Пиля, которую оратор очень ругал. Возражая ему, седой мужчина, профессор какой-то семинарии, выступил с речью в защиту идеи раздела Палестины. Невысокий смуглый человек яростно доказывал, что британские власти уже один раз произвели раздел еврейского национального очага, нарушив принципы «Декларации Бальфура» и подарив арабам всю огромную территорию Трансиордании. Если теперь еще раз разделить оставшуюся куцую территорию к западу от Иордана, то у евреев не останется земли, на которой они могли бы выстоять против арабского нападения. А профессор утверждал, что любое еврейское государство, каким бы оно ни было крошечным, может быть для евреев убежищем от гитлеровской угрозы, и это — лучше, чем полное отсутствие государства. Смуглый человек возразил, что европейских евреев, видимо, Гитлер недостаточно пугает, раз они не переселяются в Палестину в сколько-нибудь значительных количествах, хотя они вольны это делать.

Я тем временем думал о Бобби и папе. Спор на заседании казался мне переливанием из пустого в порожнее. Замысел создания еврейского государства, когда я вообще об этом думал, ассоциировался для меня с такими беспочвенными прожектами, как полет на Марс или многочисленные социальные утопии. Что же касается гитлеровской угрозы, то мне казалось, что эту угрозу сознательно преувеличивают — возможно, для того, чтобы было легче собирать деньги для еврейских фондов.

Помоги мне, Боже, как я хотел бы, чтобы не было этих строк! Но это правда.

Я пишу на балконе, выходящем на Средиземное море. Стоит чудесная солнечная погода. И новости — такие же чудесные. Крошечное еврейское государство, которое тридцать пять лет тому назад я считал несбыточной утопией, сокрушило армии Сирии и Египта и теперь наступает по направлению к Дамаску и Каиру. Египетская третья армия попала в окружение к западу от Суэцкого канала. Советский Союз лихорадочно добивается прекращения огня, чтобы спасти эту армию от уничтожения, а садатовский Египет — от полного разгрома. Американский государственный секретарь вылетел в Москву, чтобы договориться о подробностях соглашения.

Что же до моих сомнений в серьезности гитлеровской угрозы, я буду сожалеть о них до конца моих дней — так же, как и все евреи моего поколения, которые не верили в эту угрозу до тех пор, пока не стало слишком поздно. А таких — девяносто процентов, в том числе и среди самих европейских евреев — тех немногих, которым удалось выжить. Невысокий смуглый человек и седой профессор говорили о суровой действительности. А мой мозг в это время находился в звуконепроницаемом вакууме одержимости девушкой, и до сих пор вспоминать об этом невыносимо больно.

— Ты живешь с ней как муж с женой? — спросил папа, употребив это старомодное выражение, потому что, наверно, не мог подыскать другого.

Когда я ответил, он опустил голову на руки, уперши их в колени, и закрыл глаза. Мы сидели в холодном вестибюле, оба в дождевиках.

— Ты уверен, что хочешь на ней жениться? — очень тихо спросил папа.

— Я люблю ее, папа.

Он открыл глаза и вгляделся в меня:

— Ну что ж, это все решает. Она будет еврейской дочерью.

Разговор, должно быть, шел на идише, потому что я до сих пор помню, с каким выражением он произнес слова идише тохтер — мягко и даже, пожалуй, нежно. У папы была привычка о серьезных вещах говорить только на идише.

— И когда ты собираешься жениться?

— Вот об этом я и хотел с тобой поговорить.

Мой разговор с папой на следующий день после этого я потом долго называл про себя «перестрелкой в коррале O.K.». Этот разговор произошел в квартире Морри Эббота в «Апрельском доме». Конечно, не только не было никакой перестрелки, но даже голоса никто не повысил, да с папой в этом никогда не было необходимости. Но это было решающее столкновение, приведшее к быстрой развязке. Вот что произошло.