Герман Вук - Внутри, вовне

— Если хотите, вы можете сидеть в этой — в кипе, если вам так удобнее.

Он был явно доволен собой, что ему известно это еврейское слово.

На него произвело большое впечатление то, что я изучаю Талмуд. Он мне об этом прямо сказал. Ему кажется, что в моем лице он столкнулся с каким-то экзотическим воплощением кристальной честности и порядочности — человеком, на которого можно положиться как на каменную гору. Это, конечно, чушь, но вот так он решил. На самом же деле я всего лишь один из членов шайки уолл-стритовских налоговых юристов, такой же прохиндей, как и все они. Но президент очень уж был потрясен моим Талмудом и ермолкой. Однако мне случалось видать знатоков Талмуда, которых хлебом не корми, а дай покопаться в чужом грязном белье и которым я бы своего номера телефона не доверил.

Я где-то читал, что Гитлер каждый вечер в Берхтесгадене разглагольствовал перед своими приспешниками до тех пор, пока они в обморок не падали от усталости. Но я от бесед с президентом нисколько не устаю — по крайней мере пока. Он прожил интересную жизнь. Иной раз он бывает слегка сентиментален, когда говорит о своей семье, особенно о своей матери и о дочерях, но я и сам человек семейный, и мне это понятно. Если, сидя с ним у камина и слушая его излияния, я помогаю этому странному, одинокому, очень замкнутому человеку снять с себя часть груза, который его каждый день давит, — что ж, тем лучше.

Я не чувствую к нему никакой привязанности. Да он и не напрашивается на привязанность, он слишком завязан и зациклен на самом себе. Но, по мере того как он мне открывается, чем больше я понимаю, какой у него острый практический ум, тем больше я поражаюсь, как он мог наделать столько глупостей в Уотергейтском деле. Какой роковой ляпсус свел на нет всю «пробивную силу», которая помогла голоштанному бедняку пройти весь путь наверх до Белого дома? Я часто об этом думаю, когда смотрю, как он сидит у камина в кондиционированной комнате и выкладывается передо мной только для того, чтобы хоть на минуту позабыть про храм филистимлян, который он сам обрушил на себя и который теперь постепенно падает, падает, падает ему на голову, словно снятый замедленной съемкой.

Но вернемся к генералу Леву. Это человек маленького роста. На взгляд, он ниже, чем Ли. Насколько я знаю, с тех пор как у них был роман сорок лет тому назад, они ни разу не встречались. И все-таки я могу понять, что она в нем нашла.

У семьи Герцев есть ветви в Америке, в Израиле и в Южной Африке. Дед генерала Лева и Марка Герца имел одиннадцать детей, из них трое сыновей в начале двадцатых годов против воли своего отца эмигрировали — один в Тель-Авив, другой в Кейптаун, третий в Нью-Йорк. Остальные их братья и сестры были убиты немцами. Герц-старший не хотел, чтобы его сыновья уезжали из России, опасаясь, что они станут менее религиозными.

Как и у Марка, у Моше — пышная шевелюра, но не с проседью, а совсем седая. Они мало похожи друг на друга. Хоть Марк и высокого роста, крепкий и жилистый и следит за собой, Моше Лев, я думаю, шутя-играючи положил бы его на обе лопатки. Ему за шестьдесят, но он выглядит как вылитый из чугуна. Манеры у него резкие, как обычно у израильских офицеров. Разговаривает он мягко — до тех пор, пока речь не заходит о делах военных, и тогда он выпаливает короткие, обрубленные, властные фразы.

В таких фразах он многое мне рассказал. Я знал, что он в Израиле — один из самых яростных голубей: он ратует за то, чтобы отдать Синай Египту и создать на Западном берегу и в Газе палестинское государство. О его биографии я знаю очень мало. В 1948 году, во время Войны за Независимость, он был летчиком-истребителем; он тогда уже был для такой работы староват, но израильтянам тогда было не до жиру. В тридцатых годах, когда Ли с ним познакомилась, он летал на спортивных самолетах; во время второй мировой войны он поехал в Родезию, записался добровольцем в британскую авиацию и сражался с немцами. Он слегка хромает: в 1948 году он повредил ногу, когда грохнулся его «Спитфайр». Этот самолет был собран из остатков списанных самолетов, оставленных англичанами в Палестине, и это был не лучший самолет в мире. Когда французы, которым Израиль безоглядно доверял, перестали продавать Израилю «миражи» — наложили эмбарго как раз тогда, когда египетский диктатор Насер провел у себя мобилизацию и объявил, что он уничтожит еврейское государство, — израильтяне решили, что им нужно создать свой собственный самолет: это был знаменитый «Кфир» — «львенок». Моше Лев принимал участие в конструировании и постройке «Кфира». Вот вкратце все, что я знаю про Моше Лева.