Герман Вук - Внутри, вовне

Когда Ли окончила колледж Хантера, мама с папой, представляете себе, предложили ей деньги на поездку за границу. Но ей почему-то этого больше не хотелось. Она четыре года пыталась заарканить Франка Файтельсона, и теперь наконец-то казалось, что она прижала его к стене. Сначала он отнекивался тем, что прежде ему нужно кончить медицинский факультет, потом — тем, что у ординатора нет времени для жены, и, наконец, тем, что для того, чтобы жениться и содержать семью, ему необходимо сначала скопить деньги на рентгеновский аппарат. И тогда Ли, ничего не сказав родителям, предложила, что она возьмет деньги, предназначенные для ее поездки, и купит Файтельсону рентгеновский аппарат. Ха! Она пыталась обскакать стреляного воробья!

Мама всегда умела угадать, когда дело нечисто. Уже много лет она пыталась убедить Ли, что Файтельсон — это вовсе не доктор ее мечты. Наконец, когда, отказавшись от предложения Ли купить ему рентгеновский аппарат, Файтельсон снова ускользнул из ее силков, Ли с тяжелым сердцем позволила посадить себя на корабль, идущий в Европу. Забегая вперед, можно рассказать, что, когда год спустя она вернулась домой после встречи с Моше Левом, доктор Файтельсон приполз к ней на коленях; он ныл и скулил, он звонил ей по телефону среди ночи и в конце концов официально сделал ей брачное предложение, даже не прося ее купить ему рентгеновский аппарат. Несмотря на все его великодушные уступки, Ли сказала ему, чтобы он убирался с глаз домой, и, должно быть, это доставило ей огромное удовольствие.

Что же касается переезда в Манхэттен, это было еще вообще-то папе не по средствам, хотя его доходы в то время увеличились. Он все еще содержал бабушку, «Зейде», дядю Йегуду и тетю Ривку и продолжал посылать деньги дяде Велвелу. Апельсиновую рощу Велвела то и дело поражала парша, и каждый раз после этого он писал, что надо бы ему бросить Палестину и начать выращивать апельсины в Калифорнии. Любого сколько-нибудь серьезного намека на возможность велвеловского переезда в Америку было достаточно, чтобы папа немедленно высылал ему тысячу долларов. Поэтому, хотя мама давно уже мечтала поселиться в Манхэттене, папа все еще противился этому дорогостоящему плану.

Кроме того, Пелэмский бульвар был в пяти минутах езды от прачечной, а из Манхэттена этот путь занимал бы добрый час. В сорок лет папа уже не мог работать так же много, как раньше. Иногда, когда мы ехали с ним в машине, он подруливал к тротуару и останавливался, чтобы перевести дыхание. И когда мы шли с ним в синагогу, он тоже раз-другой по пути останавливался отдохнуть. Врачи говорили, что у него пошаливает сердце из-за того, что он ведет нерегулярный образ жизни, не занимается спортом и редко уезжает в отпуск. Словом, папа не горел желанием как можно скорее утвердить маму в манхэттенском великолепии — по крайней мере, сейчас. Но он быстро и решительно изменил свое мнение после того, как дядя Велвел написал ему про мою сестру Ли.

Сама Ли никогда не любила писать письма. После того как она отплыла в Европу, мы получили от нее открытку из Лондона, а потом еще одну из Рима. В Палестину она должна была прибыть в ноябре. В конце января мама послала отчаянную телеграмму американскому консулу в Иерусалиме с просьбой найти ее. На следующий день пришла телеграмма: «ВСЕ ПОРЯДКЕ НУЖНЫ ДЕНЬГИ ЛИ». Папа послал ей деньги, и с той поры мы опять не имели о ней никаких вестей, пока не пришло это письмо от Велвела. Насколько я мог понять из обрывков родительских разговоров по-русски, Велвел написал, что Ли спуталась с женатым человеком. Папа с мамой, конечно, ничего не могли с этим поделать, пока она была за тридевять морей, но они решили, что, когда она вернется, она должна вернуться в хороший еврейский район Манхэттена. Их прекрасная, но несчастная дочь должна начать жизнь сначала в манхэттенском Вест-Сайде. Хватит с нее Файтельсонов!

Когда я как-то в воскресенье отправился с ними осматривать предложенные варианты, я был поражен величиной, элегантностью и роскошью квартир, сдававшихся внаем. Боже правый, подумал я, разве папа может себе такое позволить? Он, кажется, тоже был озабочен. Но мама просто булькала от радости. Времена были трудные, и роскошных квартир внаем было навалом. В контракте часто бывала так называемая «уступка»: домовладелец освобождал жильца от квартирной платы на несколько первых месяцев. Когда мама подсчитала общую годичную стоимость съема манхэттенской квартиры, оказалось, что она обойдется в месяц дешевле, чем наша квартира в Бронксе, — по крайней мере в первый год. А дальше мама и не заглядывала. Эти квартиры ее просто гипнотизировали.