Герман Вук - Внутри, вовне

— Как это вы умудряетесь придумывать все, что вы пишете? — спросила Дорси. Ну не голос, а арфа, на которой играют Скарлатти! — Все это так умно! Особенно стихи.

Любой мог доставить мне удовольствие, похвалив Виконта де Бража, но услышать эту похвалу из уст девушки, которая казалась мне красивее всех на свете, — девушки, в которой я уже несколько недель души не чаял, думая, что она — Дельфина Даулинг! Я выпалил:

— В следующий раз я напечатаю стихотворение, посвященное вам.

Она покраснела, и от этой краски, бросившейся ей в лицо, да еще от убивающе сладкого взгляда ее огромных глаз, у меня голова пошла кругом.

— Мне? Но вы меня не знаете.

— Дорси, разрешите проводить вас домой.

Она медленно, моргая, вгляделась в меня и медленно, осторожно улыбнулась:

— Ну… л… ладно.

Все это до самого конца так и шло, как началось: долгая поездка вдвоем на метро до бульвара Грэнд-Конкорс в Западном Бронксе, а затем — столь же долгая поездка в одиночку обратно домой. Мы стояли, вцепившись в свисающие сверху ремни в грохочущем поезде, пока трлпа не редела и не освобождались места, а потом мы сидели рядом. Позднее, когда я лучше узнал Дорси, мы что-то орали друг другу в уши, стараясь перекричать грохот поезда, но в тот, первый вечер мы ехали молча. Дорси спокойно открыла свой учебник психологии и готовила домашнее задание. Думаете, меня это обидело или расхолодило? Ничуть не бывало! Просто сидеть рядом с ней было для меня чистой радостью.

С месяц эти встречи были совершенно волшебными. Насколько я мог, в моем тогдашнем взвинченном состоянии, судить здраво, Дорси Сэйбин явно потеплела к Виконту де Бражу. В разделе «Час досуга» один за другим появлялись стихи, посвященные «Д. С.». Когда я после этого приходил на занятия по музыковедению, я видел в обращенных ко мне глазам Дорси радужное сияние, и она мне украдкой улыбалась. Во время свиданий она щебетала без умолку. Когда я звонил ей по телефону, в ее голосе слышалась радость. От свиданий она никогда не отказывалась.

Не могу сообразить, о чем мы говорили, когда встречались, потому что под оболочкой Афродитиной плоти Дорси скрывала серьезную, вдумчивую натуру. Знаю только, что этих золотых часов мне всегда не хватало. У меня ведь была и совсем другая университетская жизнь: я работал как вол над своими литературными сочинениями и над своими учебными курсами. Я все перерабатывал и шлифовал «Лажу на Рейне». Иногда я встречался с Герцем и Куотом, которые уже окончили университет, но все это было для меня как в туманном сне, по сравнению с тем солнечным временем, которое я проводил с Дорси Сэйбин.

А затем мы наткнулись на каменную стену — и где? В «Апрельском доме».

Ах, Дорси! «Вовек тебе любить, ей быть прекрасной!» — обещает поэт. Хотя черепки воспоминаний сорок лет оставались погребенными под развалинами, но вот я откопал их и склеил друг с другом — и мы снова такие же, как были: Дорси все время пугливо убегает, она все время недостижима, а я все время гонюсь за ней через тысячи трещин в греческой вазе. Говоря презренной прозой, конечно, на самом деле Дорси состарилась, превратившись в хорошо сохранившуюся пожилую даму по имени миссис Моррис Пелл, в белой шляпке и шифоновом шарфике. Но в моем мозгу она осталась вечно юной, вечно красавицей, вечно Дельфиной Даулинг, пропади она пропадом!

Сентябрь 1973 г.

Сейчас здесь, в Вашингтоне, находится генерал Лев, и я только что водил его обедать в столовую Белого дома. Право водить своих гостей обедать в Белом доме — это одна из моих привилегий. Генерал Лев позвонил мне из израильского посольства и сказал, что он хотел бы поговорить со мной о Сандре, так что я предложил ему вместе пообедать. В отличие от Пеллов, генерал Лев ничуть не был смущен, обнаружив, что рядом с нами, за соседним столом, сидит вице-президент. Он бросил на него быстрый взгляд и прошептал мне:

— Это он?

— Это он.

Легким покачиванием головы генерал ясно продемонстрировал, как относятся военные к политикам. Вице-президент оживленно болтал, время от времени заливаясь веселым смехом, точно жаворонок. Всего лишь неделей или двумя ранее этот человек был в двух шагах от, как любят выражаться журналисты, самой могущественной должности на земле, от командования самой сильной армией мира, вооруженной достаточным количеством водородных бомб, чтобы уничтожить весь род человеческий. И вот теперь он сидел здесь, неумолимо вытесняемый со своего поста из-за каких-то мелких взяток, и вдобавок ему еще серьезно угрожала опасность оказаться за решеткой. Но цвет лица у него был отличный, смех самый искренний, и расположение духа самое веселое. Президент выглядит куда хуже. Может быть, когда положение станет для него совершенно безнадежным, он снова сможет смеяться; ведь его поедом ест именно то, что он пытается ухватиться за последнюю ускользающую надежду, как утопающий за соломинку.