Герман Вук - Внутри, вовне

Никогда не забуду, как я ехал от Талмудической академии до Колумбийского университета, когда я отправился туда на собеседование! Это была всего лишь не очень долгая поездка на метро, но поезд метро был для меня ракетой, мчавшейся от планеты к планете, от галактики к галактике, из Внутреннего мира во Внешний. Из забитого людьми бейт-мидраша, наполненного гулом произносимых вслух слов Талмуда, я попал в прославленный американский университете зелеными площадками для игр, широкими газонами и изящными красно-серыми зданиями. Увенчанная куполом библиотека, к которой вела широкая каменная лестница, одна была больше, чем вся наша иешива. Студенты, гулявшие но мощенным кирпичом дорожкам, — изысканные юноши, сплошь гои, изящные девушки, тоже сплошь гойки, все в элегантной одежде, тоже гойской, — казались мне статистами на съемках кинофильма из университетской жизни. Куда ни бросишь взгляд — нигде ни одной ермолки! И «Альма-матер» в виде позолоченной статуи гостеприимно раскрывала свои объятия всем входящим.

Но готова ли она была открыть свои объятия и мне, мальчику из иешивы? Чтобы это узнать, я вошел во внушавшую благоговейный страх библиотеку, где вершителем моей судьбы должен был стать однорукий человек приятной наружности, с круглым лицом, сидевший в небольшом уютном кабинете за письменным столом, на котором лежала моя анкета. Я так никогда и не узнал, где и как он потерял руку: может быть, в рукопашном бою во время войны. Он сразу взял быка за рога.

— Я вижу, вы прочли много хороших книг, мистер Гудкинд.

— Гм, э-э-э, да.

У меня возникло подозрительное ощущение, что все это не к добру. Почему он прежде всего обратил внимание именно на этот вопрос в анкете?

— Аристотель, а? Платон. Фома Аквинский. Бэда Преподобный.

— Гм, да. Кое-что.

— Очень интересно. Что вы читали Платона? Что именно? «Государство»?

— Гм… нет.

— «Симпозий»? «Федон»?

— Мммм…

Попался! Собеседование не длилось еще и минуты, а я уже попал в капкан и извивался в предсмертных корчах. Чистосердечное признание — вот единственное спасение.

— Гм… Видите ли, у нас дома есть эта синенькая книжечка Платона — вы знаете? — вот ее я и прочел.

— А, понимаю! Чосер. Мильтон. Шекспир. Бомонт и Флетчер. Мольер. Ибсен. Чехов. Я вижу, мистер Гудкинд, вы интересуетесь и драматургией — не только философией?

Он вовсе не язвил, он улыбался самой дружеской улыбкой. Он просто спрашивал.

— Гм… Да. Я даже сам играл в самодеятельных спектаклях — в летнем лагере.

— Вот как? В каких же спектаклях?

Несколько обескураженный, я ответил правду, назвав первое заглавие, пришедшее мне в голову:

— «Джерри видит гориллу».

— «Джерри видит гориллу». Как интересно!

Он снова проглядел список, приведенный в моей анкете:

— Паскаль. Гоббс. Монтескье. Спиноза.

Он поднял голову, лицо его оживилось:

— Что вы думаете о Спинозе, мистер Гудкинд?

Сказать, сказать что-нибудь, все, что угодно, только бы увести разговор от этой темы! Я ответил:

— Я с ним не согласен.

— О! Вы с ним не согласны?

— Да. Определенно не согласен.

Однорукий человек кивнул и посмотрел на меня с явным уважением. Я подумал: «Неплохой удар вслепую — не согласиться со Спинозой!»

— С каким же аспектом философии Спинозы вы не согласны, мистер Гудкинд?

— Пожалуй, со всеми.

— С его этикой? С его теорией Бога? Не можете ли вы сказать более конкретно?

— Гм… видите ли, у нас дома есть синенькая книжечка Спинозы, я ее прочел, и я со всем не согласен.

Ладно, хватит подробностей: вам ясна ситуация. Он прошелся по всему моему проклятому списку, по всем авторам, один за другим, каждый раз выжимая из меня признание, что я читал этого автора в виде «синенькой книжечки». Я был сломлен, повергнут в прах. Я уже предвидел, как я проведу еще четыре года в иешиве.

— Виктор Гюго?

А! Вот она, соломинка, за которую может схватиться утопающий.

— Да.

— Тоже синенькая книжечка?

— Нет. «Отверженные».

Он широко открыл глаза:

— Мистер Гудкинд, вы прочли «Отверженных» целиком?

— Да.

— Ну, и что вы можете сказать об этой книге?

И тут я выпалил подлинную бар-мицвенную речь об «Отверженных». Я пересказал этот роман с самого начала: с эпизода с подсвечниками епископа — вплоть до смерти Жана Вальжана, все тысячу двести страниц; я кратко изложил сюжет, охарактеризовал главных героев и пространно объяснил, как Виктор Гюго трактует битву при Ватерлоо. Это было как последний, завершающий удар боксера, который уже был в нокдауне, но сумел рывком подняться на ноги. Однорукий человек с изумлением глядел на меня; когда я кончил и сидел, отдуваясь и покрываясь потом, он быстро сделал на моей анкете какие-то пометки.