Герман Вук - Внутри, вовне

Ну, ладно, ближе к делу. Я решил пронестись через Колумбийский университет галопом по Европам — бросить лишь беглый взгляд на мои студенческие годы и двинуться дальше. Совсем пропустить эти годы я не могу. Никоим образом. Ибо что, по-вашему, делал наш Исроэлке, когда ему был двадцать один год и он жил в роскошном номере отеля «Сентрал Парк Саут», и волочился за очаровательной актрисой? Отвечаю: он был сочинителем реприз. Как же случилось, что Минскер-Годол претерпел такую метаморфозу? Отвечаю: а так, что он поступил на работу к Гарри Голдхендлеру, королю реприз. Но почему, ради всего святого, почему это произошло? А потому, что в Колумбийском университете он свел знакомство с Питером Куотом и Марком Герцем.

Время действия — сентябрь 1930 года, перед началом семестра. Место действия — спортивный зал Колумбийского университета, где на деревянных скамейках рассажены четыреста первокурсников, которые сейчас будут сдавать письменный экзамен для распределения по группам. И вдруг позади себя я слышу слова, произнесенные удивленным и раздраженным баритоном:

— Игнаша! А ты чего здесь делаешь?

Я поворачиваюсь.

Надо мной возвышается и презрительно смотрит на меня сверху вниз — словно Гулливер на нахального лилипута у себя на ладони — не кто иной, как Монро Биберман. Кожа у него на щеках и подбородке отливает синевой: видно, что он бреется два раза в день (да, собственно говоря, он подбривал верхнюю губу уже тогда, когда мы с ним писали в школе рассказ). Одет он точь-в-точь как статист из фильма о студенческой жизни: пиджак и брюки, как положено, разного цвета, синий с красным галстук, белые туфли. Я пока еще едва-едва понимаю, как следует одеваться студенту, но я сразу же осознаю, что Биберман — как картинка в модном журнале, хотя я представления не имею, где такую одежду покупают: ведь не у мистера Майклса же.

— Привет, Монни!

В конце концов, мы теперь оба студенты Колумбийского университета, не так ли? Когда-то я называл его Монро, но для своих приятелей из «Аристы» он всегда был Монни!

— Ну и ну! Так это и вправду ты! Да я этот костюм где угодно узнаю!

Да, конечно, лиловый костюм. Я не обижаюсь. В этом море величественных чужаков мне приятно встретить старого знакомого. И я выпаливаю первое, что мне приходит в голову:

— А я-то думал, что ты поступаешь в Гарвард.

Глаза Бибермана загораются недобрым блеском. Он воспринимает эти слова как ответный удар на выпад о лиловом костюме и отвечает ни к селу ни к городу:

— Какого черта тебя сюда приняли?

Я, в своей дурацкой наивности, воспринимаю его слова как шутку и отвечаю в том же духе:

— А Бог их знает! Вообще-то меня зачислили в четвертую категорию. Наверно, мне по ошибке послали письмо, предназначенное для кого-то другого. Ну, а ты-то как тут оказался, Монни? Разве ты не поступил в Гарвард? Я думал, это уже решено и подписано.

— Я решил, что мне лучше остаться в Нью-Йорке, — огрызается Биберман. — Я был в первой категории.

— Твой брат, наверно, очень огорчился, — говорю я, опять, честное слово, вовсе не желая его обидеть.

Дело в том, что брат Бибермана учится в Гарварде. Монни и сам ездил туда на собеседование и заранее всем раструбил, что он уже принят. При моих словах на лице у Бибермана появляется дракулообразное выражение, как когда-то у Поля Франкенталя. Он круто поворачивается на каблуках, отходит и садится на свое место. Мне приходит в голову, что, может быть, стоит пойти и сесть с ним рядом — все-таки мы из одной школы и должны держаться друг друга, — но около него нет ни одного свободного места.

Видно, в тот момент, когда бедняга Биберман усмотрел в толпе студентов мой лиловый костюм, Колумбийский университет потерял для него всю привлекательность — подобно тому, как когда-то для мамы потеряла свою привлекательность новая квартира на Лонгфелло-авеню, после того как грузчики расплескали там по свеженатертому паркету бабушкину кислую капусту. Я, можно сказать, олицетворял собою для Бибермана тот факт, что его не приняли в Гарвард. В школьные годы Монни был президентом «Аристы» и заместителем редактора «Стадиона» и школьного альманаха. Он жил на Парк-авеню, ниже 96-й улицы. Так почему же он не попал в Гарвард? О, Гарвард — это совсем особенное место. Вот, например, туда только что был принят сын моего двоюродного брата Гарольда — Крис. У Криса — длинные волнистые рыжие волосы до плеч, он занимается парашютным спортом и по два часа в день стоит на голове. Он перепробовал курить любое зелье, какое только есть на свете — кроме, разве что, табака. Он собирается стать детским психиатром и… Но я отвлекаюсь. У меня нет времени на Криса. За кулисами уже ждут выхода на сцену Питер Куот и Марк Герц.