Герман Вук - Внутри, вовне

— Посудные полотенца? — рассмеялся Левин. — Ну, и что сказал тебе об этой Илуй?

Пока он брился, я рассказал ему про главу «Как нога».

— Илуй что надо, — сказал Левин. — То есть его ответ что надо.

— Что? Да это ведь вовсе даже и не ответ. Парень, с которым я учу Талмуд, сказал, что если начать идти на компромиссы, то разрушится вся вера. Это хоть какой-то, да ответ.

— Ты думаешь? — спросил Левин, тщательно скребя бритвой подбородок. — А подумай сам, Дэви: что это за вера такая, если она начинает разрушаться от какого-то паршивого полотенца?

Внезапно дверь распахнулась, и чашка покатилась по полу, разливая желтую жижу. На пороге стоял Штейнбах. Это был маленький брюнет в усах; на голове у него была бархатная ермолка, а в руке он держал кольцо с множеством нанизанных на него ключей. Застигнутый врасплох, Левин сделал неверное движение и сильно порезался около уха. Сквозь белую пену проступила кровь. Он и Штейнбах молча смотрели друг на друга.

— Вот как, Левин! — сказал Штейнбах. — Опять!

Левин вздохнул, пожал плечами и продолжал бриться.

— А, ладно, Штейнбах, напишите на меня донос, — сказал он устало.

— Шейгец! — сказал Штейнбах; это значит — неверующий, язычник, презренный человек. Гораздо известнее в мире женская форма этого слова — шикса. — Еще и это, после радио. Ничего, мы еще об этом поговорим. И с тобой, и с твоим отцом. Шейгец! — И он с грохотом захлопнул дверь.

— Радио? — спросил я, пытаясь салфеткой унять кровь у него на щеке.

— Спасибо, Дэви. А, в прошлую пятницу он застал меня, когда я слушал по радио репортаж с боксерского матча. Потому я и запер дверь. Кто бы мог подумать, что у него есть свой ключ?

— Слушай, Джули, а почему ты вообще здесь остаешься?

— Ты думаешь, мне очень этого хочется? Это все из-за отца. Он — член совета попечителей. Я мог бы тут, у себя в комнате, выращивать свиней, и они все равно меня бы не выгнали. Черт, я чуть не отрезал себе ухо. Кровь так и хлещет! — Он обрызгал лицо холодной водой. — Дэви, когда я кончил школу, мне поручили произнести прощальную речь на выпускном вечере. Я прошел в Корнелл и в Нью-Йоркский университет. У меня были шансы даже на Гарвард! И вот я здесь, сижу в этой дыре уже два года. Ты тоже этого хочешь? Беги отсюда, Дэви! Беги без оглядки от этой полотенечной веры!

— Папа, я хочу поступить в Колумбийский университет, — сказал я отцу в тот вечер. — Если меня примут, я постараюсь раздобыть себе стипендию. Кроме того, можно получить ссуду на обучение.

Мы были с ним вдвоем в гостиной; мама и Ли на кухне мыли посуду. Папа поглядел на меня задумчиво и сказал:

— А что, в иешиве тебе не нравится?

— Мне нравится Талмуд, папа, но я хочу получить университетское образование.

— Ну, что ж, ладно, подавай заявление. Пока все не решится, можешь ничего не говорить «Зейде».

Я уже раньше взял анкету для подачи заявления. Мне осталось лишь ее заполнить и послать.

Под вопросом «Каких авторов вы читали?» было оставлено очень много свободного места. Я мог бы привести вполне внушительный список, но мне захотелось заполнить все это свободное место без остатка. У нас дома была целая полка тоненьких синих книжечек, выпущенных издательством «Холдеман — Джулиус»: их накупила себе для самообразования тетя Фейга. Сейчас эти книжечки мало кто помнит даже из таких стариков, как я. Они продавались в «Вулворте» по пять центов: это были выжимки из книг великих писателей — пастилки знаний, изготовленные таким образом, чтобы их можно было без больших усилий прожевать и проглотить за пятнадцать-двадцать минут. Я эти книжечки прочел чуть ли не все: Платона, Аристотеля, Данте, Спинозу в самом доступном и легко перевариваемом изложении.

Чего же мне еще? И вот я заполнил все свободное место именами чуть ли не всех литературных гениев всех времен и народов, от Конфуция до Канта, от Эсхила до Бернарда Шоу. Такого впечатляющего списка нельзя было увидеть, пожалуй, нигде в мире, разве что высеченным в мраморе на фасаде ка-кой-нибудь солидной библиотеки. Я спросил у Ли, как она думает: что, если я перечислю все эти синенькие книжечки, чтобы показать, какой я начитанный? Она сказала, что — конечно же, почему нет? Ли все время чувствовала себя униженной из-за того, что ей пришлось учиться в колледже Хантера, да к тому же она в тот момент спешила на свидание и не очень-то беспокоилась о том, что выйдет из моего нахальства. Я, впрочем, тоже.