Евгений Москвин - Предвестники табора

— Да. Страханов вызвал, — ответ дяди Вадика.

— Теперь послушай, Миш, — сказала мать, — не вздумай Максу обо всем этом говорить, ты понял меня? А то его же потом ни читать не усадишь, ни еще что-нибудь путнее делать…

Полминуты спустя Мишка вошел в комнату.

— Миш… что случилось?

— Оля… — встревожено произнес Мишка, — ее нигде не могут найти.

— Это… правда?

Мишка посмотрел на меня — он, конечно, был немного удивлен — что я произнес именно эти слова, — но в результате ответил только:

— Да, — и сделал два кивка.

— Что с ней случилось? Никто не знает?

— Нет.

Мы смотрели друг на друга. И чувствовали оба: «произошло нечто серьезное» и «это не просто так», — во всяком случае, я это чувствовал, я, а по поводу Мишки знал почти наверняка.

И вдруг я сказал каким-то безотчетным, но вкрадчивым голосом:

— Это Предвестники табора унесли ее.

Еще мгновение назад я не знал, что скажу это, и теперь мне хотелось увидеть себя со стороны — только себя, стоящим на середине комнаты с завороженным, застывшим в прострации взглядом.

«Меня уже снимают на камеру?» — мелькнула в моей голове непонятная мысль.

Последующие события изложу короче. По вызову Страханова милиция явилась только через час с четвертью, а до этого момента все ближайшие Олькины соседи вели неустанные поиски. Отмечу здесь, что никто почему-то не надеялся на то, что «возможно, не случилось ничего серьезного», и даже не произносил этого вслух, чтобы себя успокоить, хотя прошло еще очень немного времени, — напротив, начала подниматься едва ли не паника.

Но была ли она преждевременной? Убежден, что нет, ибо если случилась настоящая беда, человек это сразу почувствует; это сродни инстинкту. (Исключение составляла моя мать, но у нее-то на все всегда было «собственное мнение, свидетельствовавшее об очень хорошем знании жизни и солидном опыте»).

Первоначальные поиски успехом не увенчались.

Наконец, приехала милиция. Не бригада с собаками и десятком мощных фонарей на случай, если придется продолжать поиски и ночью, — как в фильмах, — а всего-навсего два брюхатых краснолицых милиционера из ближайшего городка. Страханов все объяснил, коротко. По скучающему виду милиционеров было ясно, что несильно-то они верят, что действительно произошло что-то серьезное. (Еще одно исключение — как и моя мать? Но они-то просто никого здесь не знали да и не хотели знать).

— Кто именно сделал вызов? Вы? — зачем-то осведомился первый милиционер у председателя.

— Да.

— Вы сторож?

— Нет. Я председатель поселка.

— А где сторож?

— Мы нигде не можем его найти.

— Ага! Значит, и сторожа нигде не можете найти! Ну вы, ребята, даете… — и т. д. на следующие минут десять.

Потом решили, наконец, приступить к поискам.

— Может быть, вам дать ее фотографию? — сказал Страханов и тотчас повернулся к Олькиной прабабушке, — есть у вас фотография?

— Где-то была!

— Зачем нам фотография? — сказал второй милиционер, — идите с нами и все.

Далее рассказываю со слов очевидцев, потому что мать благоразумно загнала нас с Мишкой в дом. (Между прочим, по этому поводу я закатил ей настоящую истерику, — «меня отстранили от расследования! Как это возможно?» Я же всегда стремился походить на Стива Слейта — чтобы, в результате, стать им самим, — а мне снова выставили препятствие. В конце концов, я бросился на кровать и сквозь подушку принялся умолять Мишку, чтобы «Стив помог им найти ее, ладно?»).

— Вот я же говорила, что ты дурак! — обрубила мать. — Ничего не случилось, а он уже истерику закатил, смотрите-ка!..

И снова поиски, уже с милицией, но никаких результатов — на сей раз, они продолжались до четырех часов вечера, по всем направлениям, включая и ближайшую лесополосу. Но кто, в конечном счете, обследовал эту территорию? Два десятка человек дачного населения.

К четырем часам Страханов всем уже успел нашептать, что «эти милиционеры „ребята малоадекватные — ходят туда-сюда, как на прогулке и все“» и нужно вызывать наряд из Москвы, чем только еще больше подогрел общее «стояние на ушах».

Конечно, это пошло на пользу в том смысле, что очевидно назревавшее решение быстрее оказалось принятым.

Марья Ильинична сквозь рыдания все повторяла одно и то же:

— Я отругала ее за то, что она какава извела. И варенье зачем-то тож… или што там было — я и не помню. Вот я дура!

В Олькином исчезновении она целиком и полностью винила себя и их вчерашние контры с правнучкой, хотя давно уже непохоже было, что причина заключается в этом. В конце концов, ее отвели домой.