Евгений Москвин - Предвестники табора

— Чего? Заткни свое паяло, поэл?.. — Димка произнес это не так громко, как произносил обычно, но все же несколько садоводов обернулись и посмотрели в нашу сторону.

— Да тише вы, успокойтесь, — шикнул на них Серж; но рвения его — я это почувствовал — немного поубавилось.

Олька вплотную подошла к Мишке.

— Миш, — уверенно, но тихо.

Тут только я сообразил, что она уже окликала его издалека.

— Что такое?

— Нам надо поговорить.

— Сейчас?

— Нет, после собрания.

— Хорошо… — он смущенно смотрел на нее; потом принялся бормотать, — тебе что-то не нравится? Я знаю, я все понимаю… Обиделась на что-то? Я просто все никак не могу выбрать момент для того, чтобы…

— Миш, я ни на что не обиделась, и я не об этом. Надо поговорить — и все. Скорее даже посоветоваться.

— Я вчера уже что-то подобное слышал…

— Все верно. Но я просто не решилась вчера.

— Хоть намекни, в чем дело.

— Нет, потом, — и Олька отошла в сторону.

В этот момент на собрании приняли какое-то постановление. Олькина прабабушка, сидевшая у подножия эстакады, встала, оправила юбку и направилась к нам. Довольным ее лицо никак нельзя было назвать. В чем дело? Чувствуя что-то недоброе, я недоумевал; сознание строило домыслы: то, что говорил Пашка: «меня ж отругают, а потом в комнату посадят за семь печатей. До конца дня в карцере сидеть, представляешь?..», и государство — неужели Олькиной прабабушке стало известно о наших намерениях, и она решила наказать Ольку… За что? Что здесь такого? Мы же ни в чем не виноваты!

А может, она решила наказать за то, о чем еще не подозревала и узнает в будущем? О Боже, эти мысли не доведут до добра…

Она прошла мимо Ольки, окликнув ее; затем остановилась в метре позади.

— Оля, ты меня слышала или нет?

— Что?

— Домой… Ну-ка быстро! Я тебя все дома не могла отыскать, ждала пока появисся и вот нате-ка объявилась. Ну-ка пошли!

— А что случилось?

— Быстро, я сказала, — бабушка даже сделала короткий взмах рукой.

Никогда еще я не видел, чтобы это доброе существо…

— Твоя бабушка сердится на тебя? — спросил я удивленно… даже испуганно.

— Иногда.

На последнем слоге Олька чуть повысила голос, затем развернулась и пошла следом за бабушкой; они скрылись за воротами.

Больше я никогда не видел Ольку… ………………………………………

…………………………………………………………………………………………

Излишне говорить, что этот эпизод выбил всех нас из колеи. А Пашка — тот просто-напросто был повергнут в шок; мне даже забавно стало.

Мишка с сокрушенным видом снова — как и тогда, когда мы были на проезде, — присел на корточки, одной рукой взялся за подбородок, другую освободил, положив тетрадь на согнутое колено, и принялся чертить мизинцем круг на земле; медленно, медленно, по часовой стрелке, против… Словно старался то рассеять, то, напротив, усугубить дурное расположение духа. Свою сокрушенность, а еще вернее — сокрушение.

Минуты через три собрание закончилось. (Никто из садоводов даже не предложил переизбрать Страханова).

Все разошлись.

Мишка так и не двинулся с места, а все сидел на корточках и рисовал круг. И все мы (даже Серж, наверное, в глубине души — ведь он тоже перестал подгонять) были благодарны Мишке за этот исход.

Глубокая ночь.

Сквозь неспокойную тьму, в недрах которой медленно распределяются теряющие густоту клочья тумана, начинают прорезаться два серебристых кольца, соединенные друг с другом тонкой перемычкой.

Поначалу их блеск набирает остроту, становясь едва ли не ослепительным, однако потом его сила притухает; вот уже он ровный и тусклый. И как только эта анимационная деталь останавливается, сразу же вспыхивает еще одна (как декорация на театральной сцене, в определенный момент выхваченная прожектором): сиреневый куст; его листья словно усеяны кусочками битого стекла — замораживающее сияние луны.

Стрекот цикад усиливается.

Перфильев опускает бинокль и смотрит на часы.

Без пяти три.

Ранее он всего однажды наблюдал за тем, как «протекает дело», — в самый первый раз, когда совсем еще не знал этих ребят, — но сегодня особенный случай: во-первых, выходные, во-вторых, это неспокойный проезд и неспокойные люди: Родионова, Мишка, Макс Кириллов и все прочие, — Перфильев, однако, мысленно принимается утешать себя, что в три часа ночи никаких помех возникнуть не должно.

Да, игра становится слишком рискованной!