Евгений Москвин - Предвестники табора

Все же догадаться без моей помощи, что было в тетради на самом деле, он не сумел бы; у меня, однако, не осталось ни малейшей лазейки, чтобы ему эту помощь не оказать, — я, по крайней мере, так себя чувствовал, — ведь если бы я замял этот разговор или, к примеру, продолжал бы настаивать на своем обмане, Мишка, вполне возможно, на меня обиделся бы.

Мишка, впрочем, не стал ни о чем допытываться — просто отвернулся, потом, сложив пальцы рук, покомкал воображаемую бумажку, — но безо всякой паучьей ухмылки на лице, — встал с кровати и уже направился из комнаты…

«Миш!»

«А-а?..» — у него было совершенно непринужденное лицо.

Я скорчил кислую физиономию.

«В этой тетради мой роман. Тот, который самый старый, про Стива Слейта».

«Продолжение „Midnight heat“?»

«Да… продолжение „Midnight heat“».

«Дай взглянуть».

«Нет», — вот тут уж я собирался сохранить абсолютную непреклонность.

«Почему?»

«Будто сам не знаешь!»

«Знаю: ты считаешь его неудавшимся. Но все же такой ли уж это повод, чтобы никому его не показывать?»

«Не в этом дело».

«А в чем?»

«Я считаю его… не просто не удавшимся… но сильно неудавшимся».

«Настолько, что тебе стыдно показать его даже мне?»

«Да», — произнес я уверенно, а сам чувствовал тайный стыд, что вот так вот сжигаю мосты, — они ведь вели к значительно большим вещам, нежели только к тому, что когда-то, несколько лет назад я написал плохой роман.

«Ну хорошо».

«Ты не обиделся?»

«Нет… правда. Не хочешь — не показывай. Тебе решать».

«Давай, покажу. Прочитаешь», — я снова потянулся к рюкзаку, чтобы вытащить тетрадь.

«Нет, не надо».

— Эй Макс!..

Этот оклик вернул меня к реальности: скорее всего, уже добрых полминуты, не меньше, Пашка смотрел на меня мутными глазами.

— Что?

— Мы тут с Мишкой решили, что это ты виноват в исчезновении Ольки.

— Что?!

— Писатель… когда-нибудь ты станешь очень известным, а наше главное достижение будет заключаться в том, что мы просто знали тебя.

— A-а… ну да, — я натужно растянул губы — подражая улыбке, — разве это достижение — с вашей стороны?

— Тебе главное не допускать таких вот проколов — ну, как с этой тетрадью.

— Все же то, что мы сняли сверху эту чертову машинку, имело пользу… — сказал Мишка, — так или иначе имело, но совершенно другого рода… там потолок весь прогнил, представляешь?

— Где? — принужденно осведомился Пашка.

— У нас… в нашем доме, на втором этаже. Эта машинка тяжеленная — еще досоветских времен. Килограммов тридцать-сорок.

— Да ладно!

— Я тебе говорю! Прошел бы еще год, она бы просто продавила потолок и на голову бы свалилась… Теперь надо будет обшивку менять, на потолке сверху. Но это мы еще с тетей Дашей посоветуемся.

Пашка изрек, что, благо, «они хранят всякую старую фигню в сарае» (он мотнул головой себе через плечо, как раз в том направлении, где располагался зеленый широковский сарай): на голову не свалится, «но все равно я бы половину выкинул к чертям, да Димка встал за нее горой…»

— А другую половину выкидывать как-то не очень хочется, потому что… ну… дед Ольки раздавал всякие разные вещи — те, что у нее в домике были, помните? Мы, бывало, возились с ними часами… теперь их выкидывать, ну…

— Постой-ка… у тебя есть вещи из Олькиного дома? — осведомился я вкрадчиво; у меня все замерло внутри; я вдруг понял, что абсолютно трезв.

— Да-да, я же говорю: ее вещи. Дед отдал нам целый ящик. Он и многим другим раздавал, не только нам. Это стало его любимым занятием — можно даже так сказать. Да, любимым… сложил все ее вещи в пакеты, в коробки и устроил свободную раздачу. Но понемногу — это нам он только дал целый ящик сразу — бух, и все!

— А я… могу взглянуть?

— Макс, мне кажется, сейчас слишком темно для этого, — вступил было Мишка.

— Да не волнуйся, в сарае есть свет, — совершив усиленный рывок, Пашка встал на ноги, — пусть посмотрит, раз ему надо.

— И я могу даже… взять что-нибудь из этих вещей?

— Да пожалуйста, Господи! Они нам не нужны, а выбрасывать жалко — сам понимаешь.

«Да, понимаю», — подтвердил я про себя, перебивая тревожно бьющееся сердце: сейчас Олька подарит мне, наконец, свои вещи… и я стану обладателем рая.

Нет, не стану…

Пашка отворил двери сарая, зажег свет и указал на дряхлую картонную коробку, туго забитую под скамью, — передняя стенка коробки выгнулась вперед; в центре образовалась тупоугольная вершина, как у пирамиды, с разбегающимися в стороны узловатыми морщинами.