Евгений Москвин - Предвестники табора

Я внимательно смотрю на Мишку.

— Походить — это максимум, что у меня получится. На большее я просто не способен.

Я перевожу взгляд на Пашку. Он, очевидно, не в своей тарелке от того, что Мишка вот так внезапно принялся изливать душу; главная причина неловкости, однако, не в том, что он чувствует себя не самым подходящим для этого человеком, нет, — прежде всего, Пашка сейчас слишком плохо соображает, чтобы разговаривать на серьезные темы.

Он говорит неопределенно:

— Я, кажись, видел дядю Вадика здесь — недели три назад.

— И что, он плохо выглядел? — живо ухватывается Мишка, подаваясь всем телом вперед, и дождевая бочка оказывается, наконец, заслоненной; странная вещь, в этот момент Мишка совершенно не кажется пьяным; проговаривает эти пять слов он так четко и с таким особенным оттенком заботливости, словно речь идет не о его, но о Пашкином отце, чужом.

На Мишкином лице как никогда ярко и весело играют костровые всполохи.

— Да не, я чё-то не заметил… не знаю… — Пашка лениво облизывает губу.

— А-а… — Мишка делает кивок, короткий, но двойной, — а то я просто подумал, что он, может быть, как-то плохо выглядел. Уже тогда…

— От чего он умер-то вообще?

Я смотрю на Мишку.

— Да с сердцем что-то. Я, видишь ли… — он невесело усмехается, — …нечасто общался с отцом последнее время… Возможно… у меня и были какие-то препятствия к общению с ним, но я должен был преодолеть их… Я должен был… и самое интересное, что понимаешь это чаще всего тогда, когда уже слишком поздно…

— Не знаю… наверное… — Пашка пожимает плечами, — слушай, так что ты говорил о пишущей машинке?

— Да-да, ты прав… лучше уж давай поговорим о чем-нибудь более… — Мишка вскидывает голову и растягивает губы, — …короче, мы много вещей разобрали, чтобы отыскать ее. В результате знаешь, где она лежала? На чердаке, в самой глубине. Под брезентом.

— У вас чердак есть?

— На втором этаже потолок не сделан полностью. Мы лестницу ставили, чтобы залезть. Каких там только богатств ни набросано!

— Богатств? У нас тоже полно всякой всячины… Димка, болван, обожает в этом копаться… ну и чего, вы начали роман перепечатывать?

— Нет, видишь ли…

Я снова смотрю на Мишку.

— …случилась нелепая вещь: Макс перепутал тетради, взял пустую… так что его роман в городе остался.

— Хэ… — снова Пашка кивает головой и бутылкой в мою сторону и снова буквы на его спине и половина бейсбольной биты исчезают из поля зрения, — ну ты даешь, конечно!

Я развожу руками.

— Там совсем ничего нет в этой тетради? — спрашивает Пашка.

Я пораженно смотрю на него: почему, черт возьми, он поставил этот вопрос именно так? Почему сказал «совсем ничего нет»?

— Да-да, тетрадь пустая. Абсолютно, — отвечает Мишка, опережая меня.

Поначалу он, если можно так выразиться, не сказал всей правды по поводу этой тетради («так же, как и по поводу дяди Вадика», — тотчас отмечаю я про себя); теперь же ему пришлось соврать напрямую.

О, ирония судьбы! Вместо того, чтобы взять с собой роман о приключениях славного сыщика Джеймса Мизаретты, я впопыхах положил в рюкзак первый роман-продолжение «Midnight heat». Да, у этих тетрадей были одинаковые обложки (лет десять назад мать купила целый штабель общих тетрадей по девяносто листов и до сих пор была израсходована лишь половина), но о Боже, я и по сей день не могу понять, как могла произойти ошибка — я же проверял и перепроверял раз пять, не меньше. И лежали тетради, хотя и в одном ящике стола, но все же не настолько близко друг к другу, чтобы возникла путаница — старый роман я давно уже заложил в самый низ стопки и вытаскивал оттуда в довольно редких случаях, — когда у меня возникало желание посмеяться над прежней своей «детской неумелостью». И все же каким-то непостижимым образом эта тетрадь, проникнув в мой рюкзак, приехала на дачу.

Стив Слейт здесь. Он в поселке, ведет новое расследование.

Ей-богу, мистика!

«Что случилось? Что там?» — осведомился Мишка, когда я, вытащив тетрадь из рюкзака и обнаружив ошибку, принялся пораженно и нервно ее перелистывать.

«Ничего», — я густо покраснел, а затем сказал ему, что взял не ту тетрадь.

«Перепутал? А что в этой? Что ты взял?»

Я молча принялся запихивать тетрадь обратно в рюкзак.

«Макс!»

«Ну!..»

«Что ты взял?»

«Упражнения по математике», — да уж, что и говорить я брякнул совершеннейшую чушь, — но даже и в том случае, если бы я выдумал нечто более правдоподобное, Мишка, очевидно, раскусил бы обман — у меня ведь все на лице было написано.