Евгений Москвин - Предвестники табора

Я подошел к окну и посмотрел; между тем, некое чувство подсказывало мне, что отгадки я не увижу. (В это время Мишка пристально наблюдал за мной, но вряд ли он даже понял, что так привлекло мое внимание, — я указал ему на «махаона», да, но, как известно, парадокс первоначально способен увидеть только один из его созерцателей; остальные воспринимают парадокс вместе с его объяснением — когда оно уже найдено).

Да, факт оставался фактом: тень колебалась от звука.

И тут я, кажется, понял. Это была совершенная бессмыслица, ответ, лишенный обыденной логики, но…

Я знал, что ответ найден.

Этот странный скрип, перемежавший кузнечный стрекот, — скрип, который, казалось, при каждом новом порыве ветра все более пробуксовывал, — низкая, охрипшая интонация, на последнем издыхании ноты, затем вверх, великими усилиями вверх, на все более высокие тона, еще, еще чуть, — подобно стареющему маятнику, некогда раскрученному на полный оборот, а сейчас затухающему; вот он предпринимает последние тяжкие усилия, чтобы совершить еще один круг, — для этого надо всего только преодолеть верхнюю половину вертикали, еще, еще чуть, а потом в изнеможении свалиться вниз, на другую сторону; а если в последний момент сдашься, значит, умрешь, смерть, ибо никогда уже не сможешь преодолеть эту вертикаль без посторонней помощи… (Ведь когда человеческие руки запустят тебя вновь, и ты начнешь совершать новые энергичные обороты, это уже будет следующий цикл, следующее рождение)…

Вот, кажется, совсем уже сник этот скрип, навек поглощенный стрекотом цикад, — но нет: новый порыв ветра, чуть более сильный, и снова скрип набирает пронзительность, и радужный махаон на потолке бьется в конвульсиях.

— Макс, да что такое?.. Эй, куда ты?

Ноги сами понесли меня вон из комнаты.

Я стоял возле Олькиного участка и заворожено смотрел на флюгер, освещенный тусклым светом уличного фонаря. Флюгер обветшал, покосился, но это был все тот же флюгер и снова на его оси трепетал и подпрыгивал пестрый платок — будто отвечая на скрипящие провороты проржавевшей «ромашки».

Я не обратил никакого внимания на флюгер по приезде сюда (хотя и задержался, чтобы рассмотреть постаревший участок), — никакого… Но, с другой стороны, знал ли я, мог ли предугадать будущее, когда впервые, пять лет назад заметил флюгер с повязанным на него платком? Нет. И позже, когда увидел Предвестников табора, я тоже оказался не в силах связать их с этим знаком, сигналом, даденным мне… свыше?..

Но теперь я понял… Боже, для этого потребовалось пять лет! Но следовало ли жалеть, если, так или иначе, это не предотвратило бы трагедии?

Я понял сигнал.

— Макс!.. — послышался борющийся с ветром оклик за спиной.

Я обернулся, — Мишка стоял сзади; тотчас же я снова посмотрел на флюгер.

— Идем домой.

Я указал на флюгер.

— Ты не помнишь?

Мишка молчал, и, хотя мне было неясно его молчание, я не стал переспрашивать, а, подойдя к флюгеру, принялся тянуть руки, подпрыгивать, — как и пять лет назад, хотел сорвать с него платок… Если раньше моя рука не дотягивалась на добрый метр, то теперь это были полметра, не больше, но имеет ли значение расстояние, если несбыточное таковым и остается?

Проходят годы, десятилетия, а ты все также стоишь под флюгером своей жизни, прыгаешь, стараясь дотянуться до счастья, но ухватить его так и не удается…

Я тоже вырос, окреп, но и на сей раз не мог сорвать платок с флюгера…

— Макс, да что ты такое затеял?..

Я снова обернулся; Мишка упирал руки в бока.

— Кажется, мы собирались перепечатывать «Midnight heat».

— Они здесь, Миш…

— Что?

— Я говорю: они здесь.

— О ком ты?

— Предвестники табора. Они вернулись, — я не кричал, нет; напротив, сам не знаю, почему, говорил совершенно спокойно.

И я был совершенно убежден в том, что говорил.

— С чего ты взял? — тихий, затаившийся вопрос.

Я направился к дому.

— Эй, Макс! С чего ты взял? — повторил Мишка (уже значительно более резко, чем в прошлый раз), когда мы снова были в комнате.

— Сейчас не время объяснять. Я это точно знаю.

Я мог бы ответить ему более конкретно — это вовсе не заняло бы много времени: «Флюгер! Он обмотан платком. Так же было и в тот день, когда мы с твоим отцом отправились в лес», — что-то в этом роде, всего-то две-три фразы, однако я не собирался вдаваться теперь в какие-то заурядные объяснения.

Я сел на кровать и принялся вытаскивать шарики, которые были в коробке, — осторожно, чтобы ни один не повредить; складывал их себе на колени.