Бриттани Сонненберг - Дорога домой

– Ведь я на тебя рассчитывала, Ли, – сказала мама.

И мне захотелось снова уйти из квартиры, навсегда.

Но вместо этого я подошла к дивану, где на коленях у мамы лежала Софи, и села по другую сторону. Положила голову ей на плечо и закрыла глаза.

– Я ненавижу Шанхай, – приговаривала Софи между всхлипами и икотой. Мама гладила ее по коротким кудряшкам.

– Через месяц мы полетим домой на все лето, милая, – сказала она. – Только подумай об этом. Все «Крогерсы», футбольный лагерь и столько времени с Аной, сколько ты захочешь.

Эти слова заставили Софи разрыдаться еще сильнее.

– Но это всего лишь поездка, – наконец проговорила она, когда ее дыхание стало ровным от изнеможения. – Это – не домой.

– Дом теперь здесь, – твердо произнесла мама, и что-то внутри у меня оборвалось. Я надеялась, что она скажет: «Мы подумаем о возвращении или о том, чтобы задержаться там по окончании лета». – Мы же не можем взять и бросить папу? – продолжила мама.

– Почему? – шмыгнула носом Софи.

Мама, похоже, секунду подумала над этим.

– Шанхай постепенно вам понравится, – наконец сказала она, не отвечая на вопрос. – Вот увидите. Обещаю. Это происходило со мной оба раза – в Англии и в Германии. – Она вздохнула. – Жаль, девочки, что вы не рассказали мне о своем состоянии вместо того, чтобы просто сбежать.

Никто из нас не ответил, но я крепче обняла маму.

Мама оказалась права: действительно стало лучше. По крайней мере Софи постепенно полюбила этот город. Она собрала компанию детей из нашего жилого дома, с которыми играла в прятки, только здесь это называлось «Облава». Я тоже с ними играла, без особой охоты; я чувствовала себя неполноценной, сидя одна в своей комнате. Но едва выходила на улицу, как сразу же начинала скучать по тихому покою письменного стола и по своим книгам. Мне противно было сидеть скорчившись в кустах, а когда я была водящей, то во время поиска людей на меня накатывало мучительное чувство одиночества. Софи, разумеется, обожала эту игру и ничего так не любила, как с дикими воплями напасть на меня из засады, расхохотаться в ответ на мой вскрик ужаса и умчаться прочь. Она даже придумала себе наряд для игры в «Облаву», максимально увеличивавший ее невидимость: вездесущая черная толстовка с капюшоном, черные леггинсы и черные кроссовки. Мы играли с Джулианой, шведской девочкой с пятнадцатого этажа, Нэн, дочерью сержанта морской пехоты с девятого этажа, и Джи Муном и Сок Джином, близнецами-корейцами с шестого этажа, которые всегда прятались вместе и их легко было найти.

За пределами нашего жилого комплекса, на улицах Шанхая, Софи по-прежнему бесилась, когда люди трогали ее волосы и называли мальчиком. Но она научилась отвечать им дерзостями по-китайски, что всегда производило на них впечатление. Тогда они разражались витиеватой речью, насколько блестящ ее китайский, из которой она мало что понимала.

А я наконец обрела настоящую подругу, или, во всяком случае, что-то близкое к этому. Моя интуиция в отношении Евгении оправдалась, и во время большой перемены мы стали ходить вместе. Она обладала таким же чувством юмора, и дни сделались не столь одинокими. Но ее отец был по-настоящему строг и не позволял ей никуда ходить в выходные или после школы.

У меня было странное чувство, что я делаюсь моложе, а не старше. Я знала, что мои друзья в Штатах больше уже не играют в прятки. Но в Шанхае не было кинотеатров, куда мы могли бы пойти, если не считать квартиры морского пехотинца, где изредка показывали американские фильмы. В моем классе были другие дети, проводившие вместе выходные, но я пару раз побыла в их компании и пришла в ужас. В первый раз мы целую субботу швыряли из такси яйцами в китайцев. Я села на среднее сиденье после того, как попала в женщину на велосипеде, перепачкав ее платье. Все поставили мне пять с плюсом, а я умирала со стыда. Я знала, что эти ребята (Джоан из Штатов, Зара из Новой Зеландии, Брэд из Австралии) ходят в выходные по барам и клубам – если ты был белым, вышибалы просто впускали тебя, – но для меня это звучало еще хуже «Облавы».

На самом деле, в противоположность маминому обещанию, чем дольше я жила в Шанхае, тем сильнее скучала по Штатам, может, еще и потому, что чувствовала: я потеряла Софи как соучастницу по преступлению теперь, когда она превратилась в такую энтузиастку этого города. Или она просто решила, что больше не может со мной об этом говорить. Я гадала, что случилось бы, сядь мы тогда в самолет. Представляла нас в полете – мы крепко держимся за руки, с волнением обнимаемся, приземлившись в Атланте. Шок в голосе Аны, когда мы звоним ей из аэропорта. Мы садимся в родительский «фольксваген», на потертые кожаные сиденья, еще на шоссе видим, как возвращается к нам Атланта. С каждым новым днем в Китае я чувствовала, что вынуждена надевать личину благополучия, сурового выживания – перед мамой и папой и даже перед Софи, точно так же, как ежедневно надевала свою одежду.