Бриттани Сонненберг - Дорога домой

Я всегда полагала, что именно инцидент в Сучжоу побудил Софи обрезать волосы. По словам мамы, которая пошла с ней в парикмахерскую, то есть в хозяйскую ванную комнату одной французской леди, жившей в нашем доме, Софи всё просила мадам Клод подрезать их короче и короче. Мама разрешила ей, чего никогда не сделала бы в Штатах. Это был единственный плюс в пользу Китая – он действительно ослабил мамины правила. До Китая нам полагался один жалкий час в неделю для просмотра телевизора, по субботам, что всегда вызывало грандиозные споры между мной и Софи. Она предпочитала «Гарфилда», я – видеозаписи музыки кантри. Теперь мы могли свободно смотреть телевизор сколько пожелаем, хотя транслировали в основном паршивое австралийское телевидение, с куклами эму и программами семидесятых вроде «Каскадера», в которых какой-то парень разбивал автомобили, падал с гор, а потом поднимался оттуда с кривой улыбкой и говорил: «Никаких проблем». Еще нам позволили есть любые сухие завтраки, раньше приберегавшиеся строго для поездок к дедушкам и бабушкам в Индиану или Миссисипи. Мама даже согласилась купить игровую приставку «Нинтендо», это стало знаком, что она по-настоящему сломлена.

Когда мама и Софи вернулись с четвертого этажа – из салона-парикмахерской француженки, я едва не прыснула спрайтом, который пила. Хотя Софи всегда была девчонкой-сорванцом, занимавшейся спортом и избегавшей платьев, она крайне тщеславилась своими волосами. При виде Софи все первым делом отмечали эти длинные локоны. А при виде меня говорили совсем другое – неизбежное: какая я высокая. (Я вовсе не считала это комплиментом. Это все равно что назвать цветы на кусте роз красивыми или отметить, как высок этот куст. Кому какое дело, два в нем фута или четыре? Все знают, что значение имеет только роза.)

Не думаю, что Софи действительно просчитала всю эту затею с мальчишеским обликом. Ей пришлось смириться с поддразниванием в школе, но, как я сказала, она обладала способностью быть любимицей, что ее спасало, и не успели мы оглянуться, как другие девочки в ее классе тоже обкорнали волосы. Локоны Софи производили сенсацию только среди китайцев – во время наших воскресных прогулок по Шанхаю с мамой и папой или на банкетах, устраиваемых компанией. Китайцы теперь еще чаще трогали ее стриженые кудри. «У вашего сына красивые волосы», – говорили они моим родителям, и Софи страшно раздражалась. Она стала носить толстовки, надевая капюшон даже в самую жаркую погоду, идя максимально быстро, уткнувшись взглядом в землю.

Банкеты были даже хуже, поскольку она не могла надеть капюшон. Тогда нам приходилось ходить на банкеты по меньшей мере раз в неделю. Папины партнеры по совместному предприятию устраивали их в его честь или чтобы отпраздновать какой-нибудь подписанный контракт. Банкеты тянулись вечность и состояли из миллиона перемен. Мы с Софи сидели там и пили кокосовое молоко или сладкий апельсиновый сок, ковыряя еду на своих тарелках. Некоторые блюда были бесподобными, например, креветочные клецки или паровая рыба с имбирем, но большинство содержало множество противных таинственных ингредиентов. В Атланте одной из наших любимых игр была «угадай по вкусу»: кому-то из нас завязывали глаза, а другая шла в кладовку и зачерпывала ложку вустерского соуса или кунжутных семечек или снимала начинку с печенья «Поп-тартс» и отправляла в рот первой. Единственным правилом, по настоянию нашей няни, не желавшей, чтобы нас стошнило, было – не смешивать продукты. Но тогда мы знали, что хранится в кладовке, поэтому все это завязывание глаз было вызовом, но не страшным по сути. В Шанхае же на банкетах ты и понятия не имел, что ешь: медузу, язык или чьи-то потроха? От переводчика толку обычно было мало, хотя он старался. «Бородатый попрошайка», объявлял он, или «жемчужное императорское морское ушко». Мама говорила, чтобы мы пробовали все понемногу, но после пары бокалов вина переставала за нами следить, и мы могли есть что хотели, сводя это обычно к многократным порциям жареного риса.

Как бы то ни было, но на этих обедах присутствовали папины китайские коллеги, а их жены гладили Софи по голове и называли очаровательным мальчиком. В Штатах, если бы мама или папа поправили их, то допустивший ошибку извинился бы и сказал: «Да, как глупо с нашей стороны, Софи – красивая девочка». Но в Шанхае начинали спорить, как будто ошиблись мама и папа. Я привыкла, что Софи привлекала больше внимания даже до переезда в Китай. Она всегда обладала чем-то, притягивавшим к ней людей. В Шанхае же я вдруг ощутила себя счастливицей, потому что никто не обращал на меня внимания. У меня появилось новое чувство – нужно что-то сделать, чтобы помочь Софи, избавить ее от этого. Я всегда была чувствительной, но ощущала, что динамика меняется. Сестра выдумывала предлоги, чтобы не ходить на семейные воскресные прогулки, и в целом стала более тихой.