Вячеслав Бондаренко - Вечный огонь

– Десять лет? – переспросила она.

– Десять. Без права переписки, – зачем-то уточнил он. – Тут сказано.

Варя торопливо перекрестилась, подняв глаза к небу. Проходившая мимо парочка студенческого вида удивленно взглянула на нее, девушка засмеялась, до Вари донеслось слово «малахольная».

– Господи! Спасибо Тебе, Господи! Десять лет… – Она заплакала, уронив голову на плечо Семена. – Господи, какое счастье, что не смерть!.. И какое несчастье!.. За что, Семен? Ты же не веришь, скажи?..

Куроедов смущенно заерзал на скамейке.

– Ну конечно, не верю, Варвара Петровна. Как в это можно верить? Владимир Игнатьевич – командир каких поискать, Гражданская, Испания, опять же – орденоносец… Не иначе оклеветали его. Завистников-то у таланта много, сами понимаете.

Варя неслышно плакала, глотая слезы. Десять лет!.. Тридцать седьмой – сорок седьмой. Значит, когда он выйдет из тюрьмы, ему будет пятьдесят шесть, а ей – пятьдесят пять?.. А Витьке – тридцать?

Слезы высохли сразу, сами по себе. Куроедов, угрюмо сопевший рядом, недоуменно взглянул на жену друга.

– Витька, – произнесла Варвара Петровна. – Я к нему.

– Я с вами пойду, – торопливо поднялся Семен.

Минское военно-пехотное училище имени Калинина занимало то старое здание бывшей духовной семинарии, где во время империалистической размещался Серафимовский лазарет. Он распологался на Коммунальной улице – к ее новому названию, Горького, в городе еще не привыкли. Варя иногда шла мимо этого дома с грустной улыбкой, вспоминая все, что здесь случилось когда-то – и как выздоравливал Володя, и прощался навсегда Павел, и впервые наведался Куроедов… – а иногда шла озабоченная делами (дом, Витька, муж), и тогда смотрела на этот дом равнодушно, мельком, лишь отмечая, как он старомодно, провинциально выглядит. А еще двадцать лет назад так совсем не казалось.

Витька поступил в училище в тридцать пятом, через год после школы. Разговоров и обсуждений по этому поводу дома не было, все было решено сыном еще в школьном возрасте. С детства донашивал отцовские форменные штаны и рубахи, в мальчишеских играх отчаянно рубал «белых» деревянной саблей (отец всегда грустно улыбался, когда это видел), в пятнадцать лет с закрытыми глазами разбирал «наган» и выбивал в тире все очки, какие было возможно. Друзья подговаривали его ехать в Москву, он бы спокойно поступил куда угодно, в любое училище, но остался он в Минске, посмеиваясь, объяснял это так:

– Ну как же вы не понимаете – я ведь в самом этом училище родился! Выходит, учиться буду в родном доме, а там и стены помогают.

Варя очень беспокоилась по поводу того, что и начальник училища, полковник Алехин, и комиссар, батальонный комиссар Темкин, – старые Володины знакомые (Алехин, кстати, тоже из офицеров, бывший штабс-капитан), и они из чувства дружбы могут давать Витьке по службе какие-то послабления. Но Володя, когда она сказала ему о своих опасениях, только посмеялся. И точно: Витька, являясь в увольнения, ел за четверых, спал за пятерых и, когда перечислял предметы и график занятий, вгонял мать в ужас:

– Ох-ох-ох… Что у нас сегодня-то было? Так. Огневая подготовка – управление огнем, приборы управления огнем, внутренняя и внешняя баллистика. Потом тактическая – пулеметный взвод в наступлении и обороне. Строевая – парадный строй. Физическая – кросс. Старлей Маргелов расслабляться не дает!

Но, ужасаясь, как любая мать на ее месте, нагрузкам, которые выпали ее ребенку, Варвара Петровна все-таки не могла не признаваться: Витька выбрал единственно верное. То, ради чего живут и… Тут она старалась недодумывать. Хотя и Володя, и Витька уверенно говорили: война будет. Рано или поздно, но будет.

– Тут ведь, мать, мировой империализм у нас буквально под боком, – объяснял Витька, деловито расправляясь с домашним борщом. – У нас полевая поездка была недавно, к пограничникам. Знаешь, какие доты поляки под Заславлем отгрохали?.. Ого!

– Курсант Шимкевич, двойка по военной истории, – безапелляционно прервал отец.

– Это почему еще, товарищ полковник? – обиделся сын.

– А потому что доты эти отгрохали германцы еще в 16-м, – с усмешкой объяснил Владимир Игнатьевич. – Поляки их просто привели в божеский вид и используют.

– Пап, а как ты думаешь, что опаснее – фашизм или империализм?

– Оба хороши. Ешь лучше, вон мама сколько всего наготовила…

Все это – горести, трудности, мирные минутки за общим столом, – вспоминалось сейчас с болью. Когда подошли к дверям училища, у Варвары Петровны начали стучать зубы. Куроедов крепко стиснул ее ладонь в своей.