Вячеслав Бондаренко - Вечный огонь

– Хватит.

Конвоиры, молча сопя, вышли. Лейтенант сел на корточки перед окровавленным Шимкевичем, зажал его лицо в пятерне, помотал из стороны в сторону.

– Ну вот видишь, – прежним скучным голосом произнес он. – А сознался бы сразу, и рожа была бы цела. Мы же все про тебя знаем, Шимкевич. И про происхождение твое. И про то, что ты капитан царской армии. Гнал солдат на бессмысленную империалистическую бойню? Гнал, ордена получал за это… И про то, что в боженьку веруешь втайне от всех, даже в церковь ходишь, тоже знаем. На похороны священника ходил? Ходил. Часы тебе враг народа Тухачевский подарил, – он подкинул на ладони золотые часы с гравировкой, с издевкой зачитал: – «Лучшему командиру полка Белорусского военного округа от Маршала Советского Союза М.Н. Тухачевского». Красота, верно? Ну а это, – он, не глядя, сдернул со стола какую-то поблекшую открытку, – это так и просто песня какая-то.

– Что это? – просипел Владимир Игнатьевич разбитым ртом.

– Открытка, которую твой папаша прислал тебе из Болгарии одиннадцать лет назад. Из приюта, в котором бывшие беляки подыхали. Ее на почтамте, конечно, придержали, передали в органы, а когда пригодилась, так и нате, пожалуйте… – Голос следователя снова стал визгливым. – Через кого держал связь с отцом? Через белогвардейца Долинского? Мне рассказали, как ты на допросе у пленного информацию о нем выпытывал. Сознавайся, вынашивал планы антисоветского восстания в округе, сука?

Но Шимкевич уже не слышал вопросов следователя. Открытка от отца, который неожиданно оказался живым, Долинский, Тухачевский, – все это закружилось у него перед глазами в странном невиданном танце. Потом из хаоса почему-то выплыли лица Вари и Витьки… Владимир Игнатьевич потерял сознание.

Варвара Петровна медленно, с трудом передвигая ноги, не шла – тащилась по шумной Советской улице от здания НКВД БССР. Одну остановку проехала на трамвае, но переполненный прицепной вагон так болтало, да к тому же еще висевшие на «колбасе» мальчишки свистели, что ее замутило и она решила идти пешком. Шла, не обращая внимания на веселый гул города, гремящий из репродукторов «Марш энтузиастов», разноголосицу автомобильных гудков. На перекрестке остановилась и долго не понимала, куда ей нужно идти дальше. Люди, веселые, нарядно одетые, обтекали ее, как река – утес.

Так же, в беспамятстве, в ужасе, шаталась она по Минску двадцать лет назад. Все было другое, и все – похожее: Володя в тюрьме, ему грозит смерть. Тогда ее принимали, выслушивали, был отец Евлогий, с которым можно было посоветоваться… Теперь же, отстояв пятичасовую очередь, она сподобилась узнать только фамилию следователя, который вел дело мужа, – Латышев. Какую-то смутную ассоциацию эта фамилия вызвала в памяти, скользнула по поверхности, и снова ушла. Через неделю у нее приняли первую передачу, особенно ей запомнилось, как равнодушный солдат колол штыком принесенную ей колбасу – не спрятана ли какая записка или граната, не дай Бог? А сегодня, когда она произнесла фамилию мужа, невидимый в окошке человек сухо каркнул, как ученая птица, слова, от которых у нее обмерло сердце. С полчаса, не меньше, сидела на длинной деревянной лавке рядом с какой-то плачущей девушкой в трауре, приходила в себя…

На уютном, старинном минском перекрестке Советской и Энгельса, рядом с оградой сквера, маялся, поджидая Варю, Семен Куроедов. Увидел, вспыхнул лицом, помедлил, пропуская заворачивающий на Энгельса трамвай, подбежал к ней, взял за руку:

– Ну что, Варвара Петровна?

– Сказали, суд уже был, – бескровным голосом выговорила она. – Какой приговор, не знаю.

– Как не знаете? – оторопел Куроедов. – Не сказали?

Варвара Петровна медленно покачала головой. Семен решительно довел ее до первой же лавочки в сквере, сказал «Я сейчас» и убежал. Вернулся через пять минут со свежей «Советской Белоруссией».

– Если был суд, то должно быть в газете. – Он зашелестел страницами, замелькали заголовки «Никакой пощады троцкистской сволочи!», «Смерть – приговор рабочего класса!». – Вот… Приговор военного суда Белорусского военного округа… Х, Ч, Ш… Ша… Шабуневич, Шакуров… Шимкевич, – договорил Семен враз помертвевшим голосом. – В.И., комбриг…

Варя зажмурилась. Полковой комиссар осторожно, неловко погладил ее по ладони, кашлянул.

– Варвара Петровна, десять лет – это ж не расстрел. Он же…

Варя резко открыла глаза, Семен даже отшатнулся немного.