Вячеслав Бондаренко - Вечный огонь

8 апреля 1924-го Западный фронт переименовали в Западный военный округ. В том же году, но чуть позже – 20 июня – ввели новую форму одежды и знаки различия. Нарукавные нашивки сменили цветными петлицами. Владимир получил три прямоугольника на красных петлицах с черным кантом. Смотрелось довольно представительно, хотя со старыми погонами, конечно, не сравнить.

– Знаешь, как их уже успели прозвать? – подмигнул Куроедов, когда комполка и комиссар впервые увидели друг друга с новыми знаками различия. – «Шпалы»!

– Ну, тогда у нас с тобой на двоих целая железная дорога, – рассмеялся Шимкевич. – Так что желаю тебе, Семен Захарович, «ромбов» побольше.

– Ну, куда мне, – смутился Куроедов. – А вот вам они в самый раз будут, Владимир Игнатьевич!

И Вареньке новая форма понравилась. Легонько провела пальчиками по мягкому бархату петлиц. Кожу холодила медь красных «шпал».

– Комполка Шимкевич к походу в театр готов! – шутливо козырнул Владимир, осматривая себя в зеркало. – А вот вы, мадам, по-моему, еще не при параде.

– Только пальто осталось надеть.

Владимир снял с вешалки пальто, подал супруге.

Она смотрела на него в висевшее напротив зеркало каким-то странным, долгим взглядом.

– Володя.

– Да?.. – Он почувствовал, что голос ее изменился.

– Откуда это?

Он снял фуражку, недоуменно вгляделся в висок, куда указывала жена.

– Тебе же всего тридцать три…

Владимир улыбнулся.

– Ты не видела нашего начмеда. Ему тридцать семь, а головой можно в бильярд играть. Лыс как коленко.

Варя покачала головой, повернулась к мужу, ткнулась лбом ему в грудь.

– Осторожно, лицо об орден поцарапаешь, – по-прежнему с улыбкой сказал Шимкевич. Но она не поддержала шутку.

– Тебе всего тридцать три, и уже седина… – прошептала Варя чуть слышно. – Помнишь Долинского? У него тоже началось с висков.

Владимир помолчал.

– Помню. И всегда буду помнить, хотя, может, лучше и забыть.

Варя снова вздохнула, отвернулась к зеркалу. Помолчала.

– Я не хотела тебе говорить, у тебя было напряженное время на службе, но раз уж мы коснулись прошлого… Умер отец Евлогий. Рак. Завтра похороны.

– Почему ты молчала? – помедлив, спросил Владимир.

Жена пожала плечом.

– Тебя не погладят по головке, если ты пойдешь на похороны священника.

– Что за чушь, – поморщился он. – Конечно, пойдем. Он же венчал нас.

В глубине квартиры радио неожиданно грянуло какой-то военный марш. Хорошо еще, что хозяев не было, а то бы устроили скандал. С 1922-го Шимкевичи занимали небольшую комнатку в частном доме на Комаровке, и Варе удобно – до больницы пятнадцать минут пешком, – и Витьке в школу близко. Именно он и сделал радио громче, кто же еще? Семь лет всего, а обожает все армейское, марши в том числе. Самый большой друг сердечный у него – Куроедов, а любимое развлечение – с отцом в часть. Сядет рядом с дежурным и сидит как пришитый, не прогонишь. Разве что пообещаешь «наган» разобрать и снова собрать.

– Витька! – повысил голос Владимир. – Хорошо будешь себя вести без нас?

– Так точно, пап!

Сын вылетел в сени проводить родителей. Владимир и Варя никогда не спорили, на кого из них он больше похож, потому что это было очевидно. Вылитый маленький отец, что глаза, что волосы. Про себя Владимир иногда поражался, как в каких-то моментах Витька похож на деда Игнатия – очерк скул и какое-то жесткое, упрямое выражение в лице, что-то непреклонное, волевое. То, из-за чего сам Владимир и пошел когда-то в военное училище – чтобы быть таким, как отец…

– Все, мы пошли, – Варя поцеловала сына в макушку, – радио сделай потише и делай уроки, слышишь? Вернемся из театра, папа проверит.

– Будет сделано, мам, пока!

Отца Евлогия отпевали в бывшей церкви 119-го полка Владимира, на Военном кладбище – ту, старую, деревянную церковку на Ляховке, где когда-то познакомилась с батюшкой Варя, сожгло снарядом во время освобождения Минска четыре года назад. Прихожан было немного. Все они зашуганно косились на красного командира-орденоносца в таком высоком звании, пришедшего в храм. Даже священник, отпевавший отца Евлогия, нет-нет, да и чиркал по сосредоточенному лицу Владимира настороженным взглядом.

После похорон шли тихо. Накрапывал мелкий дождь, потом облака утянуло куда-то свежим ветром, и снова распогодилось. Впереди постепенно вырастал костел Святого Роха, могилы католического кладбища.

– Знаешь, он сгорел от рака в несколько недель, – негромко говорила Варя. – Я видела, как он мучился…