Лена Элтанг - Картахена

– Добрый день, синьора, – сказал Маркус, – я знаю, что вашей дочери нет дома, но я ее старый знакомый. Хочу оставить ей записку. Могу я войти?

– Старый знакомый, – повторила женщина, раздвигая виноградную листву и напряженно вглядываясь Маркусу в лицо. На ней было платье, слишком тесное в груди, две верхние пуговицы были оторваны. Рука с ножницами едва заметно качалась, словно маятник, сама по себе.

– Я посылал ей книгу, синьора. Может, вы припоминаете?

– Ты стал писателем? – Она медленно вышла из тени на свет. – Это никуда не годится, милый. Разве это профессия для мужчины?

– Может, вы и правы, – засмеялся Маркус. – Я и сам иногда так думаю. Я написал книгу о здешних местах, в книге есть страницы о вашей дочери.

– Ты написал о своей сестре. – Женщина одобрительно кивнула. – Что ж, это правильно, мальчик. Петра уехала на несколько дней на север провинции. С нашим падре. Они там делают доброе дело.

Она повернулась и направилась к двери дома, держа ножницы на отлете. Маркус остался на месте, слегка смущенный. Она что же, вот так просто закончила разговор?

– Можно мне взглянуть на вашу перголу? – сказал он ей вслед, но хозяйка уже скрылась за виноградными лозами, ее шаги удалялись.

Огорченный, Маркус повернулся, чтобы уйти, но потом передумал. Он вспомнил, что видел у входа самодельный почтовый ящик на шесте: можно вытащить из него газеты, догнать синьору, сказать, что подобрал их на земле, а там, глядишь, и разговор заведется. По крайней мере, на этот раз он пройдет дальше калитки.

Подойдя к ящику, Маркус приподнял жестяной козырек и заглянул внутрь. Ящик был забит до отказа, какие-то разномастные бумажки, реклама, потом штук двадцать счетов, которые он вытащил без труда, и еще что-то плотное, хрустящее на дне: знакомая желтая упаковка, манильский конверт. Маркус попытался засунуть руку поглубже, но тут же выдернул – ладонь начала распухать, пальцы заныли и пошли белыми пятнами. Только не это, подумал он, торопливо доставая из сумки перочинный ножик и отодвигая щеколду. Надо уходить, пока не началось, не хватало еще стоять тут с воздетыми к небу кулаками.

Щеколда подалась, крышка ящика распахнулась, и содержимое вывалилось на траву. Маркус присел на корточки и разворошил бумажную груду левой рукой, правая уже наливалась бессилием. Так и есть. Желтый конверт был английский, тот самый, что он купил в газетном киоске возле пивного бара Фиддлов. Марка с елизаветинским дворцом была проштампована двадцать восьмого августа две тысячи двенадцатого года. В конверте лежала его «Паола», это он точно знал. Значит, девчонка книгу не получила. И не прочла.

Он сложил бумажки обратно и, немного подумав, накрыл их английской бандеролью. Ржавая щеколда не хотела задвигаться, и Маркус припер крышку палкой, выдернутой из середины розового куста. Куст всхлипнул и развалился.

– Чего ты ждешь там, Бри? – От дверей донесся удивленный голос хозяйки. – Это старый ящик, им уже сто лет никто не пользуется. Петра получает почту на работе, а мне никто не пишет, слава богу. Не стой на жаре без шапки, тебе напечет голову.

– Так я могу посмотреть на вашу перголу? – Он выпрямился и сунул палку обратно в куст.

– Поверь мне, тебе не нужно больше сюда приходить. Прошло уже шесть лет. Ты свободен.

– Свободен?

– Агостина сказала, что ты можешь вернуться туда, откуда пришел, а она знает свое дело. Я тоже знаю, что тебе пора возвращаться. Потому что в твоей спальне завелись муравьи.

Сворачивая с улицы Лукко на дорогу, ведущую к шоссе, он подумал, что несколько лет назад наверняка почувствовал бы стыд за то, что пытался обмануть женщину, принимавшую его за сына. Теперь же он ругал себя за то, что махнул на прощание рукой и вышел вон, понимая, что не выдержит разговоров об Агостине и муравьях. Хотя уходить было глупо. Что хуже – поступить глупо или поступить неправильно? Тревожная улыбка синьоры Понте напомнила ему лицо девочки, лежавшей в ноттингемской больнице, где он подрабатывал одно время по выходным. Они познакомились, когда врач отобрал у девочки ее подружку – вязаную шапку, с которой она разговаривала, и Маркусу пришлось ее утешать. Он часто слышал, как они беседуют у открытого окна – английская девочка и ее зеленая шапка с помпоном. Шапка бывала на удивление остроумна, и девочка часто улыбалась. Вот так же, осторожно, незаконченно, как будто натыкаясь углами рта на что-то твердое. От того, как улыбалась синьора Понте, у Маркуса случился приступ чувственной памяти. Хорошо, что на дне фляжки еще плескалось немного граппы.