Лена Элтанг - Картахена

Зампа поглядел на меня с укором, слез со своего ковра и затрусил к выходу. Этот пес не может вынести беспокойства, скопления противоречивых энергий и внимания, уделяемого кому-то другому. Эта черта мне нравится, я сам такой.

Петра закрыла за ним дверь и опустила щеколду. Потом она нагнулась и быстро раскатала ковер, оказавшийся чем-то вроде театрального занавеса. Потом она сбросила платье и легла на этот занавес, головой к двери, так что ее ноги оказались прямо передо мной, как два лезвия едва разведенных ножниц. Я посмотрел туда, где лезвия соединялись, и понял, что все, что я слышал о привычках процедурных сестер, чистая правда.

Она ела пирожное с малиной, когда услышала мой вопрос, поэтому отвечала с набитым ртом. Она вечно что-нибудь ела, пока мы жили у бабки, как будто пыталась насытиться на год вперед. Даже стыдно за нее было. В моей матери жил какой-то гудящий голод, за столом она накладывала огромные порции на тарелку, словно боялась, что у нее отнимут, а вот пить при бабке побаивалась и отхлебывала из бокала аккуратно, потупив глаза. В тот день, когда вопрос был задан, повар принес поднос с пирожными на южную террасу, и осы тут же слетелись на малину, покинув ивовое дерево, откуда весь день слышался их настороженный звон.

– Где живет мой отец? – Мне пришлось пойти за ней в гостиную, потому что, увидев меня, мать поморщилась, встала и удалилась. – Ты ведь должна знать. Почему мы никогда не говорим о нем? Бабка сказала, ты все знаешь.

– С какой стати нам об этом говорить? – Она застыла с пирожным в руках, рот у нее был вымазан красным. – Меньше слушай свою бабку, она же полоумная.

– Сама ты полоумная.

– Быстро ты забываешь обиды. – Мать усмехнулась и ткнула пальцем в старинную карту, занимавшую в гостиной часть стены: – Вот здесь живет твой отец, и я буду только рада, если ты к нему уедешь. Даром, что ли, вы с ним на одно лицо.

На карте осталось пятнышко от малинового крема, так что отыскать след от пальца было несложно. Стоило матери выйти, как карта стала для меня важнее всего, что было в доме: город, в который ткнулся палец матери, назывался именно так, как должен называться город, забитый пиратами, будто арбузными семечками. Картахена де Индиес. Именно в таком городе должен жить мой отец, который со мной на одно лицо. Искатель кладов, рабовладелец с кнутом… или нет, открыватель золотой жилы.

Мать велела мне собрать свои вещи и удалилась паковать чемоданы, а мне хотелось только одного: сидеть на полу и смотреть на зеленый лоскут, окруженный названиями, словно выпавшими из зачитанной книги про морских разбойников: Палонегро, Маммональ и Пасакабальос.

Про обиды она правильно заметила. За два дня до этого меня поставили в угол практически ни за что. Мне захотелось сделать секрет в парке, и для этого отыскалось все что нужно, кроме самого секрета: отличное плоское стекло, кусок серебряной фольги и сухой кузнечик, найденный между рамами в конюшне. Секретом стало бабкино ожерелье, взятое в ее спальне, для него пришлось вырыть яму в цветочной клумбе, земля была рыхлая и одуряюще пахла гнилью. Кузнечик лежал в жемчужном гробу, будто полководец, и смотрел в небо.

К вечеру бабка хватилась ожерелья и принялась расспрашивать мать, вернее, она прямо так и сказала – у нас в доме до твоего приезда никогда не пропадали украшения. Принеси его немедленно. Мать вдруг ужасно закричала. Бабка тоже повысила голос. Они долго кричали друг на друга за стеной, а мне некуда было уйти (двери детской открывались прямо в библиотеку, а они ругались именно там). Потом из этой детской сделали винный клуб, там до сих пор сохранились зарубки моего роста на двери, а на столе есть несколько царапин от деревянных солдатиков. Солдатиков выточил конюх Лидио, мы с ним каждый день катались в парке, вернее, он катался, а мне приходилось сидеть на луке седла, прижимаясь к его животу. Зато мне выдали настоящую детскую форму для верховой езды, оставшуюся от моего отца: высокие сапоги и твидовый жокейский картуз.

В тот день, когда мать и бабка поссорились, мне удалось обнаружить чулан с окном, выходящим на пожарную лестницу. Дверь в чулан была похожа на дверцу платяного шкафа, а мне позарез нужно было куда-то залезть, потому что голоса за стеной сводили меня с ума. Что касается секрета, то пришлось его разорить; когда мать зашла в мою комнату и стеклянным голосом сказала, что утром мы уезжаем и больше ноги нашей в этом доме не будет, мне стало не по себе и захотелось во всем признаться. Но мать не стала слушать, она хлопнула дверью и отправилась к себе, громко стуча своими дешевыми сабо по бабкиным полам, которые были, как говорила горничная, досточка к досточке, хоть в шахматы играй.