Лена Элтанг - Картахена

Теперь-то мне ясно, что затея была обречена. По плану мне нужно было выстрелить, бежать из парка стремглав, пробраться в комнату капитана и засунуть оружие в такое место, где полиция найдет его быстро и без хлопот. Поначалу все шло как нельзя лучше, а потом покатилось к чертям собачьим. На месте моего преступления собралось столько народу, что хоть в пятнашки играй. Выстрелил кто-то другой. Марку забрал кто-то третий. А мне оставалось только счищать кровь с ботинка пучком травы.

Как бы там ни было, но увидеть Аверичи мертвым было делом желанным и усладительным. Что касается мальчишки, вылетевшего из темноты, будто обезумевший бражник, то найти его оказалось непросто. Хотя в деревне не так уж много высоких и наголо бритых парней. Он как сквозь землю провалился, этот грабитель мертвецов. А спрашивать у людей было бы неразумно. В отличие от здешней обслуги, деревенские меня хорошо замечают.

Ладно, мне повезло, и записку не нашли. Как и мою беретту, подброшенную в карман капитанского верблюжьего пальто, пахнущего шариками от моли. На мой анонимный звонок в полицию (нет, на два звонка!) никто не обратил внимания. Карабинеры сказали мне, что пора уже успокоиться и не морочить полиции голову. Что, черт подери, они имели в виду?

Количество красивых женщин должно быть постоянным, чтобы земля продолжала вертеться. Женщины стареют и умирают, но появляются новые и поддерживают скорость и ритм вращения. Я смотрю на Петру из окна библиотеки и понимаю ее красоту, горькую и свежую, как стручок зеленого перца, но она, красота эта, не трогает меня совершенно, как если бы я смотрел через мутное слюдяное окошко.

Между тем Петра подходит этому отелю примерно так же, как императорская лодка – мосту Нефритового Пояса на китайском озере Куньминху. Арка моста была вырезана так, чтобы лодка-дракон спокойно под ней проходила. «Бриатико» заточен под Петру, хотя об этом никто не подозревает. Какая жалость, что я не могу любить ее. Я знаю об этом с тех пор, как девятнадцатого апреля в «Бриатико» наступил конец света.

Вот она бежит по аллее с пачкой бумажных полотенец, мелкий гравий летит из-под ее туфель, я знаю, что они натирают ей ноги, она всегда спешит, ее маленькое тело набито минутами, как маковая головка зернышками. В ней нет ничего, что способно отвратить мужчину от женщины, но в тот вечер мне будто бритвой по глазам полоснули.

Конец света наступил в восемь, с театральной точностью, иначе его бы сразу не заметили. Фонари в парке включают в половине восьмого, так что они горели всего полчаса, а после все разом погасли, и «Бриатико» погрузился во тьму. В коридорах стало тихо, старики боялись выходить, чтобы не споткнуться, а сестры и обслуга носились по служебному этажу в поисках свечей и спичек. Удивительно, сколько в электричестве жизненной силы – стало не просто темно и холодно, оттого, что вырубились всякие там плиты и радиаторы, стало скучно, тревожно и как-то бестолково.

Я знал, что Петра дежурит в прачечной, как всегда по субботам, и подумал, что ей оттуда не выбраться – в темноте, по винтовой подвальной лестнице без перил. Я взял карманный фонарик и пошел туда, чтобы помочь. Она сидела там на груде простыней в молчании застывших машин, их круглые стекла поблескивали во тьме, будто глаза чудовищ. Когда я спустился, меня встретил огонек зажигалки, я и забыл, что она курит, красивые девчонки всегда курят или пьют (или блудят), так действительность нивелирует невозможное.

– Приятно видеть тебя без чепца, – сказал я, входя под каменные своды. – В темноте можно выйти из роли крахмальной медсестры. И вообще из любой роли.

– Я не люблю темноту. – Голос девушки казался ниже, а может, она просто охрипла в сыром погребе.

Я опустился на пол и положил фонарик на колени. Прозрачные глаза машин казались глубокими, кое-где за стеклами светлело белье – как внезапная мысль. Петра протянула мне сигарету, я покачал головой, и некоторое время мы сидели молча.

– Тебе не страшно? – спросила она, когда мой фонарик погас.

– Это всего лишь погреб. – Я вскочил на ноги и стал ходить по прачечной, чтобы развеять темноту. – Скоро придет техник и подключит аварийный генератор. Конец света уже случался прошлой осенью и продолжался около часа.

Петра молчала, съежившись на своих простынях. В трубах гудела обиженная вода, не способная добраться до машин. Стирать простыни в таком месте могло прийти в голову только покойному хозяину. Тут разве что карбонариев прятать.