Лена Элтанг - Картахена

– Потом до меня дошло, что у моего сына тоже мог быть сын. Скандал-то в доме Диакопи случился из-за распухшего служанкиного пуза. Только вот почему о ребенке никто ничего не слышал? После похорон Луки я долго не мог найти себе места, слонялся вокруг церкви и в конце концов решился и зашел к приходскому священнику. Я спросил его прямо, как мужчина мужчину: было ли такое дело, что он присутствовал на крестинах в «Бриатико»?

– И что он ответил?

– Что его там не было. Крестины были православные! Падре только что получил приход, почти никого в округе не знал и был удивлен, когда его позвали в поместье и попросили быть свидетелем. Разумеется, он отказался. Ясно, что они делали все тайно и не хотели лишнего шума, но позвать падре на крестины внебрачного младенца – такое только Стефания могла придумать.

– Значит, у вас есть внук? – Маркус почувствовал знакомую щекотку в пальцах и принялся растирать правую руку левой. – И как его зовут?

– Церковных записей не осталось, ведь крестины состоялись в домашней часовне. Где же мне искать теперь этого греческого попа? И где искать англичанку? Одни говорят, она поссорилась со Стефанией и увезла младенца за океан, другие – что Лука и англичанка сошлись и долго жили в Картахене, пока он не надумал вернуться домой. В деревне много чего болтают, но верить никому нельзя.

– Что же теперь? – Маркус сам отвинтил пробку у принесенной бутылки.

– А теперь я устал, – сказал Пеникелла неожиданно спокойно. – Я мертв, будто бесплодный склон Везувия, на котором вызревает только виноград, поэтому я и пью это вино, в нем полно адского пламени. Когда ты купишь мне ведро краски, которое проспорил, я напишу на борту название лодки: красным по белому, ровными такими буквами. А потом я отправлюсь в Картахену и встречусь там со своим внуком. Я узнаю его по ямочке на подбородке, такая была у моего отца – будто карандашиком ткнули.

– А если это вовсе не Картахена? Они же могли сто раз переехать.

– Начнем с нее, а там посмотрим. Моя жизнь в этом порту не приносит мне радости. А Картахена, в отличие от всего остального, имеет смысл.

– Когда вы собираетесь отчалить? – В голове у Маркуса шумело. Старик сидел, подперев подбородок руками, и казался намного моложе, чем в то утро, когда Маркус встретил его впервые. Как будто время пошло для него вспять с той минуты, как он отхлебнул вина, пахнущего пеплом и дикими травами. Его речь становилась все более невнятной, некоторых слов Маркус даже не смог разобрать.

– Осталось подождать совсем немного, и мы отправимся в путешествие. Приходи, я покажу тебе новую раму для доджера и солнечную батарею. Сто тридцать ватт! Не хватает только мотора, его еще поставить надо. Красавец! На него ушло сто сорок оливковых стволов, стройных и корявых, всяких разных, и одно миндальное дерево.

– Дерево? – переспросил Маркус, но ответить было уже некому: старик поставил стакан на столешницу, уронил голову на руки и заснул.

Кровь, стекающая по рубашке Аверичи, не пробудила во мне отвращения, она была какой-то театральной, особенно в синем свете солнечной лампы. Не было никаких сомнений в том, что вкусом она напоминает вишневый сироп.

Будь у меня время, можно было бы постоять там подольше: тишина была свежа, луна полна, а убитый казался молодым и красивым (смерть его любила, как некоторых любит кинокамера). Беседку освещала только солнечная лампа в виде шахматной ладьи, с трудом набирающая электричество в парковой чащобе. На эту лампу и приплелся тот парень, выпорхнул из темноты. Будто жужелица на уличный фонарь.

Моя комната в интернате выходила прямо на такой фонарь, куцые занавески не спасали, и спать было противно, фонарь торчал напротив моей кровати (будто лампа на допросе). Зато можно было сесть на подоконник и смотреть на живность, вьющуюся вокруг него: цикады, поденки, бражники и даже, однажды, муравьиный лев.

Убийство было задумано безупречно, я и теперь так думаю, хотя мои планы были нарушены и все пошло не так с самого начала. Мне казалось, что записка Бранки, найденная у мертвеца, может стать уликой против капитана, ведь в ней говорилось, что в беседке у них свидание. Это было глупо, но в тот вечер моя способность мыслить была утеряна, будто мне в лицо неожиданно ледяной водой плеснули (угли моего гнева зашипели и подернулись сизой пеленой).

Кто мог знать, что Ли Сопра проторчал всю ночь на репетиции и вырастил себе алиби размером с капустный кочан. В этой богадельне все смотрят сквозь меня: мое тело прозрачно, словно крыло стеклянницы, мой голос тише травы. Поэтому на веселые посиделки с «Пигмалионом» меня даже намеком не позвали.