Лена Элтанг - Картахена

Для того чтобы убить моего брата, ему и рядиться не пришлось. Хотя Бри ожидал женщину и, наверное, растерялся, когда из эвкалиптовой рощи на дорогу вышел маленький старик. Думаю, брат подпустил его поближе и спросил, в чем дело. Я принес деньги от вашей знакомой, сказал, наверное, Ли Сопра.

Но что было потом и почему Бри не защищался? Почему он дал себя убить? Здесь у меня провал, не могу ни за что уцепиться. Как в дурном сне, когда идешь по полю к соседской мельнице, а она отодвигается с каждым шагом, плывет в лиловой лаванде, вращая сияющими на солнце лопастями, будто гребным винтом. Мне такое снится раз в год, а то и два.

– Люди становятся лучше, когда немного поизносятся, вроде как ружья или седла, – важно заметил клошар, кивая в сторону хозяина, спустившегося в подвал с графином вина. – Этот парень был болваном, каких свет не видывал. Мой младший брат отбил у него девчонку, так он пришел к нему с деньгами, чтобы выкупить ее обратно. В семидесятых мы считались бедной семьей, а у него были полные карманы горных озер, вот он и пришел ими пошуршать у брата перед носом.

– Чем пошуршать?

– На бумажках в сто тысяч лир было нарисовано горное озеро. Неужто не помнишь.

– И что же, брат продал девушку?

Маркус налил себе из графина. Вино горчило, рюмки здесь были зеленоватые, с толстым пузырчатым дном, вино казалось в них водой, и он пил его будто воду. Дождь лил с самого утра, полотняные маркизы на веранде кафе набухли, будто сети, полные рыбы, а жестяные столики звенели под струями воды, срывавшейся с крыши.

Встретив клошара на площади, Маркус обрадовался ему как другу, схватил за руку, потащил в тратторию, заявив, что сегодня его очередь угощать. Часы на колокольне пробили десять утра, хозяин «Колонны» только что открыл дверь и выставил на улицу грифельную доску с надписью oggi panino con came. Теперь они сидели в подвальном зале, где был только один стол: длинный, с черно-белой генуэзской столешницей. Наверное, по праздникам здесь собирались большими компаниями, но теперь было пусто, камин не топили, и сквозняк шевелил в нем струйку холодного пепла.

– Побил дурака, а деньги его отобрал. – Клошар засмеялся и тут же закашлялся. – Мы с братом были здоровые и наглые, будто два пьемонтских быка, поверишь ли, на себе волокли телегу с рыбой на холм. Каждое утро, кроме воскресенья, бочка отборной рыбы для прожорливых гостей из поместья. Тамошний повар не пускал меня дальше кухонных дверей, зато всегда выносил стаканчик белого, проявлял уважение. А брат в это время шлялся по парку и разглядывал девчонок. Гордый был: злился, что с заднего двора приходится в «Бриатико» заезжать. Что ж, пришло время, и у него завелись ключи от парадных ворот.

– Слушайте, вы в прошлый раз про часовню рассказывали. – Глаза у Маркуса слипались, но он решил держаться до последнего. – Про палец апостола.

– Говорю же, палец Стефания во время службы стырила. Не весь, конечно, а самый кончик. Я эту историю от нашего падре услышал, когда подрабатывал в церкви маляром, а тот – от монастырского служки, что приезжал потом за пальцем.

– Это в каком году было?

– В начале девяностых. – Клошар подождал, пока на стол поставят плетеную хлебницу с гриссини, и продолжил, понизив голос: – Монахи хотели все по-тихому сделать, без скандала, да только куда там, Стефания служку к часовне близко не подпустила. Сказала, что вернуть не может, потому как саркофаг уже запаяли, и посланца назад отправила, с обещанием, что все монастырю оставит после своей смерти. И дом, и часовню, и палец.

– Рановато она умирать собралась. Вам же тогда лет по пятьдесят было, не больше.

– Она старше была. Но суть не в том, она все равно умерла не от старости. Упала с лошади в парке, возле самой конюшни, и разбила голову. Тут ее Бог и прибрал.

– Когда моя девушка погибла, я вообще перестал верить в Бога. Это случилось в том же самом парке, только на другом конце, ближе к обрыву. Ее звали Паола.

– Городская, что ли? – Клошар наморщил лоб. – Такой у нас вроде не было.

– Она родилась в Трапани, в ваших краях таких не бывает. Кожа у нее была горячая, волосы угольные, а губы так пылали, что казалось, брызни на них водой – и услышишь, как шипит раскаленное железо. – Маркус заметил сомнение во взгляде клошара, но не мог остановиться.

– Однажды она сказала, что как только поймет, что разлюбила меня, то сразу уйдет и оставит знак: горсть пепла или уголек. Поэтому, увидев сгоревшую часовню, я принял это за жестокий, варварский знак, оставленный Паолой. И возненавидел ее.