Лена Элтанг - Картахена

На открытке мы видим крестины в часовне: хозяйка поместья, гости, священник и сам ребенок, которого держат над купелью. Пол ребенка разобрать невозможно, хотя девчонка тыкала в какую-то темную точку на снимке, утверждая, что это пенис. Это Диакопи, сказала она, маленький Диакопи со своей матерью, это его крестины, видите часовню? Узнаете окно с витражами?

– Что ты привязалась к мертвецу, – спросил я, с неохотой возвращая открытку, – ему теперь только Господь судья. Он расплатился за свои преступления.

– При чем тут мертвец? – Она стукнула своим маленьким кулачком по моему столу. – Как же вы туго соображаете, комиссар. Это не сына Стефании крестят, а внука! Я только недавно поняла, что ошибалась. Брат прислал мне эту открытку, чтобы я поняла, с кем он намерен встретиться. С внуком старой хозяйки, вот с кем!

– А чего же он прямо тебе не сказал?

– Другой бы сказал, а Бри должен был меня помучить. Представляю, как ему было весело: дырявые открытки, тайные свидания, чужие секреты, призрачное богатство. Миллион за сицилийскую ошибку! Настоящий «Остров сокровищ», только вышло так, что он стоил ему жизни.

– Миллион? А зачем кому-то наклеивать такую марку на открытку, вместо того чтобы положить ее в банк? Странная прихоть, ты не находишь?

– Ничего странного. Еще со времен Эдгара По известно, что лучший способ спрятать ценную вещь – это поместить ее там, где она и должна быть по всеобщему мнению. Помните рассказ об украденном письме?

– Нет, не помню. И что это дает следствию?

– Хотя бы то, что в отеле есть второй Диакопи, младший, – сказала она тихо. – Он убил своего отца, чтобы отобрать у него добычу. Думаю, он до сих пор здесь. И разумеется, он не тот, за кого себя выдает.

Редактуру я начал в свой первый день в «Бриатико» и работал по утрам, поднимаясь вместе с консьержем, в половине седьмого, сидел у круглого окна и мелко исписывал синим карандашом поля рукописи, про которую издатель сказал: драматично, местами даже высоко, но много воды. Несколько месяцев я так проработал, еще не зная, что сюжет выскользнет у меня из рук и обернется своей противоположностью после разговора с маленькой процедурной сестрой. То, что она рассказала тогда, в темной прачечной, под гудение аварийного генератора за стеной, изменило все мои постоянные величины, сделав их переменными.

Повесть, которую все почему-то называли романом, почти что переломилась пополам, в самой ее середине теперь пролегала трещина, будто в дельфийской скале. Я не мог писать о Паоле как раньше, с тем же режущим глаза жарким приближением ярости. Знание, которое я получил против своей воли, струилось в жилах текста, будто донорская чужеродная кровь.

О чем я писал, пока не добрался до трещины? Как много гибнет стратагем в один вечерний час, вот о чем. Эта строчка, многократно прочитанная на пляже, где в девяносто девятом я три дня ждал возвращения Паолы, запеклась на ссадине коричневой кровавой корочкой. На дне моей реторты поблескивала видимость прощения, понимания, да только черта с два! За восемь лет зеленого льва прокалили, он стал красным львом, а после выпаривания остался один свинцовый сахар.

Я спал со всеми женщинами, которые этого хотели, но стоило им заговорить о том, что будет потом, как корявый, толком не заживший рубец начинал саднить и сочиться сукровицей. И я говорил, что ничего не получится, оставался один и принимался заживлять свою корку заново.

Что же теперь? О чем мне было писать, оказавшись по другую сторону трещины?

О том, что в Паоле была та смугло-розовая телесная сытость, которую я видел только однажды – у голой девицы с иллюстрации к «Метаморфозам». Гладкая упоительная простота, граничащая, с одной стороны, с пустотой, а с другой стороны – с совершенством. Или о том, что, потеряв ее, я несколько лет жил в темноте, потому что женщины – привратницы хаоса, им доверяешь по умолчанию, если они плохо держат дверь, то темнота проникает повсюду. Или о том, что во мне уже восемь лет стоит тишина, как на площади после казни.

О чем бы я ни писал, отовсюду сквозила жалкая тайна состоявшегося вымысла. Текст после трещины стал просто-напросто ремеслом, в нем были рассуждения, аллюзии и летучая субстанция памяти, все как положено. Пропал только железный привкус амальфитанской воды.

Во вторник я провела утро на кухне за глажкой полотенец, на втором этаже сломался рубильник, и пришлось спуститься с тележкой и утюгом к повару. Повар жарил пименте с солью для ланча и метался между двумя огромными шипящими сковородами. Его помощники стучали ножами по деревянной столешнице, чесночные дольки лежали вроссыпь, будто лиловатый жемчуг. Большое окно в кухне всегда нараспашку, и хотя вид из него так себе, зато солнце светит прямо в лицо. Я брызгала на полотенца лимонной водой и думала о молчании Садовника. Мы не разговаривали уже шестнадцать дней, с того вечера, проведенного в прачечной. А завтра будет семнадцать.