Лена Элтанг - Картахена

– Эй, Петра, – фельдшер помахал ладонью у меня перед носом, – ты что молчишь, за коз обиделась? Так ведь ты деревенская и есть, что тут такого.

– Да нет, что толку на вас обижаться. А с «Бриатико» все будет в порядке. Сегодня уже новый постоялец приехал, его управляющий уговорил.

– Да видел я, что наш тосканец носится как умалишенный, за убыток небось ему отвечать. Обзванивает всех, кто заказывал комнаты на зиму, обещает бесплатные процедуры, шампанское и скидки. Разоримся как пить дать.

– А вы чужие деньги не считайте, – сказала я сурово. – Обещает, и правильно делает. В пустом отеле вмиг поселится разруха, все номера должны быть заполнены, даже если их даром отдавать придется.

– Детка!

Обернувшись на голос Пулии, я увидела ее стоящей на заднем крыльце и делающей мне знаки. Я бросила фельдшера и побежала к ней, еще издали заметив, что лицо у старшей сестры было спокойное, как будто постояльцы отправились на прогулку по побережью, а не удрали, наспех побросав вещи в такси. Пулия – вот кто настоящая кариатида, на которой все держится, а те жилистые греки, что поддерживают навес над парадной дверью, просто гипсовая труха и позолота.

– Петра, пойди займись новым постояльцем, уболтай его на несколько процедур, иначе нам нечего будет делать вечером. Все сидят по своим комнатам, даже термальную грязь отменили! Скажи, что по случаю приезда он получит все за половину цены. Пусть старики увидят, что жизнь продолжается.

– Пулия, ты его вообще видела? Он в коляске сидит.

– Тем более, – кивнула начальница. – У него же целая куча проблем. Ему непременно нужен массаж. Сначала хорошая ванна с травами, а потом массаж с горячими камнями. И не меньше часа термальной грязи.

Она резко повернулась и исчезла в глубине коридора, а я взяла список процедур и пошла искать синьора Полони, еще не подозревающего, что две лучшие сестры отеля «Бриатико» и прелестная китаянка нынче вечером будут ублажать его одного. За половину цены.

Всю ночь шел дождь, я совсем не спала, а утром море показалось мне тяжелым, как ртуть. Длинные гряды песка засыпали пирсы, скрепер у причала, когда-то ярко-желтый, покрылся ржавчиной, я знаю, что краска отстает там сухими рыбьими чешуйками. Из окна процедурной мне был виден один из портовых закоулков: двое стариков в брезентовых куртках расхаживали там вокруг лодки, затягивая какие-то шнуры, мне почудилось, я различаю их лица.

О чем только я думала, когда шла за капитаном, сжимая в кармане чулок, набитый камнями? Меня могли заметить из этого окна, не считая двух соседних, принадлежащих массажному кабинету. Дикий пляж отсюда не виден, его загораживает ребро поросшей барбарисом скалы, еще недавно там белели палатки школьного лагеря, о котором я в тот день тоже не подумала. Зато отлично видна ведущая в каменоломни дорога, по которой я шла за капитаном в своих голубых бахилах.

Какой же дурой я кажусь себе теперь. Мне казалось, я знаю все, что нужно знать, чтобы вынести Ли Сопре приговор. Мне не хватало только одного: объяснить историю с запиской, найденной в учебнике для игры в покер. Но я не знала самого главного. Я не знала, что капитан живет под чужим именем, я не знала, что ему приходилось хромать и красить волосы в седину, я не знала, что он вырос в доме Стефании и ходил по парковым аллеям задолго до того, как я появилась на свет.

Когда я сказала, что ему придется ответить на мои вопросы – не здесь, так в полиции, – он улыбнулся и показал мне вниз, на ворота «Бриатико», у которых стояла машина полицейского комиссара. Он едва заметно улыбался, он чувствовал себя победителем, потому что я первая поджала хвост и прервала наше молчание жалкой угрозой. Следить за врагом и мечтать по ночам об убийстве – это одно, а вытащить из кармана бахилу и надеть человеку на голову – это другое. Теперь я знаю, что не смогла бы этого сделать, будь он даже беспомощным старцем, на которого дунешь – и упадет.

Там, на обрыве, мне было страшно не оттого, что, начни я с ним бороться, могу сама полететь в воду с разбитой головой или разорванным горлом. Мне было страшно оттого, что в тот момент я стала на него похожа. Я ничем не отличалась от того капитана, который волок окровавленного человека по плитам рыбного рынка, прихватив его петлей за шею, а потом положил в соль еще живого.

– Полиция? – сказал он, улыбаясь. – Вот и она. Зачем же далеко ходить?

Я знала, что люди, стоящие на обрыве, снизу не видны, их закрывает кипарисовая поросль. Я также знала, что комиссар приехал к своей китаянке, как он делает каждую субботу, и теперь он, скорее всего, у нее в кабинете, а машину оставил у ворот. Но моя ярость сломалась, наткнувшись на спокойствие Ли Сопры, и я вернулась ни с чем, оставив его одного на уступе скалы. Он стоял там с таким видом, как будто прыгал оттуда тысячу раз, а сегодня передумал.