Дональд Крик - Мартин-Плейс

— Мне безразлично, какая у меня будет репутация в этой дыре. Но благонравные малыши-клерки обязаны быть пунктуальными и не должны ходить гулять с машинистками в обеденный перерыв. Спроси любого вышколенного администратора.

— В таком случае из меня вряд ли когда-нибудь выйдет вышколенный администратор. Верно?

— Ну, так тебя вышвырнут вон.

Дэнни со смехом вскочил на ноги, презирая всех фисков и льюкасов мира. Они пошли к выходу из парка, и Пола взяла его за руку. Он крепко сжал ее ладонь, чувствуя, что неожиданно добился новой близости между ними. Ему приходилось слышать, что женщину нужно разбудить, и теперь он исподтишка поглядывал на Полу.

Когда они вышли из ворот и увидели Митчелловскую библиотеку, Пола сказала:

— Я последнее время часто здесь бываю — подбираю кое-какой материал. «Женский журнал» предложил мне написать серию статей о романтичных знаменитостях. Статьи должны быть достаточно познавательны, но приперчены богемой, чтобы раздразнить аппетит средней домашней хозяйки. Я начала с Уайльда.

— Пожалуй, это и есть твой великий шанс, — сказал он. — А не могу ли я помочь тебе подбирать материал?

— Ну конечно, Дэнни-Дэн, любой предлог лучше полного его отсутствия. Но если ты провалишь свой экзамен по бухгалтерскому делу, мне придется иметь дело с парой разгневанных родителей.

Дэнни принялся ее убеждать, и в конце концов она согласилась.

— Хорошо, Дэнни, договорились, и большое спасибо. И знаешь что? Теперь я буду думать о тебе… как просто о тебе. Понимаешь?

— По-моему, да, Пола.

Это значило, что он больше уже не будет только придатком «Национального страхования». Однако именно там он рассчитывал сделать карьеру, и с этой точки зрения ее слова были не слишком утешительны. Но теперь, во всяком случае, он в ее глазах ничем не запятнан.

Войдя в зал, Дэнни направился к своему столу.

— Вот шествует Казанова О’Рурк, — заявил Салливен, стараясь, чтобы Дэнни его услышал.

Лью Бригс, клерк с заячьей губой, ответил:

— Што они иш шебя строят? Шон любви шолотой?

Арт Слоун ухмыльнулся, а Гарри Дент прикинул свои шансы (почему бы и нет, раз уж она гуляет с зеленым, мальчишкой вроде О’Рурка?), а девушки, оторвавшись от работы, посмотрели на него с любопытством.

Дэнни их интерес казался жалким, карикатурой на чувства, которые для него были самой жизнью. Не лица, а пустые кружочки. Эти люди — такие же чужие ему, как и компания Полы. Среди своих сослуживцев он не нашел той внутренней сплоченности, которой искал. Наиболее честолюбивые неизменно таили недоверие и были склонны высматривать выгодное местечко вне стен «Национального страхования». Он словно жил среди разобщенных клеточек, которые, однако, функционируют одинаково, подчиняясь слепому инстинкту. Если кто-нибудь и видел в своей работе, в своих надеждах служение другим людям и своей стране, никто этого не высказывал вслух, и, не будь разговора с Рокуэллом, Дэнни давно уже решил бы, что здесь слепые ведут слепых. И даже несмотря на заверения Рокуэлла, ему иногда казалось, что дело обстоит именно так.

Позже он вновь, как и утром, почувствовал присутствие Риджби. Смутное ощущение вины старшего клерка тревожило Дэнни и мешало ему заговорить со стариком, несмотря на то, что он хотел этого — хотя бы для того, чтобы показать, насколько ему безразлично случившееся. Одиночество и неудовлетворенность были уделом их обоих. Но Риджби стал равнодушным к своему одиночеству, к своей неудовлетворенности — для него они скоро должны были кончиться. Ведь он собирается уйти отсюда, жениться и жить так, чтобы ощущать себя чем-то. Побывав у Риджби дома, Дэнни понял, что старик живет выдуманной жизнью, в которой для «Национального страхования» нет места. Ну, а для того чтобы обеспечить ему средства к существованию? С субботы смутные опасения не оставляли Дэнни. Рокуэлл сказал, что вор никогда не задумывается, кого он грабит. Но ведь Рокуэлл мог быть очень далек от истины.

Дэнни вздрогнул и еще ниже склонился над своей работой. Что должен чувствовать сейчас Риджби, пока он сидит вон там, один на один со своими мечтами и чудовищным бременем риска? А что он сам будет чувствовать через сорок лет, если за все это время сумеет создать лишь иллюзию, которая станет отрицанием прожитой им жизни?

Риджби чувствовал себя очень усталым. Непрерывные размышления истощили его энергию, и теперь он апатично ждал, чтобы истек последний час рабочего дня. Но тут телефон на его столе зазвонил: его просили подняться в кабинет Рокуэлла. Когда Риджби положил трубку, его мысли затуманились, а потом покатились колесом по гигантским кривым. Он вынужден был опереться о стол, не в силах избавиться от давящего страха. Может быть, его там ждет полиция и на столе лежат деньги? Он подумал: «После всех этих лет смирения просить у них милосердия?..» Его голова поникла под чудовищным бременем стыда, и только воля того человека, каким он стал под конец жизни, спасла его.