Дональд Крик - Мартин-Плейс

Ни разу в жизни он не переживал подобной минуты. Весь мир был теперь словно одеяло, в которое он закутался, и осталось только подоткнуть два-три уголка.

Эдит поставила чашку на блюдечко и посмотрела на часы.

— До двенадцати остается пять минут, Джо. Выйдем на балкон.

На балконе он закрыл за собой дверь, словно отрезая себе отступление, а Эдит сказала:

— Какая удивительная ночь, Джо! Взгляните, этот паром — как огромный светляк.

Они стояли, опираясь о перила. Риджби сказал что-то о кошачьих глазах в темноте: он должен был сказать совсем другое, эти слова вырвались у него случайно — отзвук его неуверенности, его смятения. Он выпрямился, напрягая всю волю, раздираемую острыми когтями мрачного предчувствия.

Ведь именно ради этого он трудился и строил планы, как ребенок строит башню из кубиков, которая задрожит и рассыплется при первом небрежном прикосновении.

После короткого молчания Эдит повернулась к нему:

— Я давно уже хочу спросить у вас одну вещь, Джо. Почему вы заговорили со мной в тот день в картинной галерее?

— Просто чудо, что я решился открыть рот, — ответил он.

Эдит весело засмеялась.

— У вас это получилось очень непринужденно. Я даже подумала тогда, что вы вообще имеете такое обыкновение.

— Эдит, я холодел от страха.

Она коснулась его плеча.

— И вы все еще боитесь, Джо?

Он воспринял этот вызов всем своим существом и ощутил жаркую радость и волнение.

— Нет, — сказал он, — теперь я не боюсь. И я всегда боялся только себя, а не вас. Вы подняли мои акции, когда они стояли совсем низко.

— Это очень хорошо, Джо. Надеюсь, мне удастся и дальше их поднимать.

Риджби почувствовал, что вся оставшаяся его жизнь сжалась в те несколько секунд, после которых он сказал:

— Тогда вам придется выйти за меня замуж, Эдит.

Она улыбнулась ему:

— Конечно. Я об этом уже думала. Хотя в нашем возрасте такая идея и кажется немного странной. Наверное, потому, что она утратила былой романтический блеск. Но ведь такой блеск вообще недолговечен, не так ли? Он быстро тускнеет.

— Для меня этот вечер полон такого романтического блеска, какого я не знал за всю свою жизнь.

Боясь поверить этому, она накрыла его руку своей.

— Вы очень добры, Джо. Мне даже захотелось стать на тридцать лет моложе.

— Не надо этого хотеть, — сказал он настойчиво. — Я не хочу жить с вами в мире ретроспективных фантазий. И не надо грустить о том, что мы такие, какие есть. Я должен вам сказать одно, Эдит: для меня это начало. У меня нет прошлого.

Эдит сделала движение к нему, и он ее обнял. Их лица почти соприкасались, и она прошептала:

— Пусть прошлое хранит свои тайны. Мне все равно какие. Мне важно только то время, которое нам осталось провести вместе, и если это сделает вас счастливым, мне ничего другого знать не нужно.

Ночную тишину разбудили рожки, свистки и крики. Рявкнул автомобильный сигнал, а внизу на тротуаре кто-то отчаянно загремел связкой консервных банок.

Эдит улыбнулась.

— Счастливого Нового года, Джо, — ее губы нежно коснулись его щеки.

На секунду Риджби онемел. Словно этот краткий миг увенчал труд всей его жизни. А потом, преодолевая чувство, которое замело пеплом его горло, он прошептал:

— Счастливого Нового года, Эдит.

Она прижала палец к его губам.

— Слушайте колокола! Нам будут звонить колокола, Джо, или мы обойдемся без них? Пожалуй, для такой торжественности уже поздновато.

Толпа гостей покинула бальный зал и перешла на украшенную гирляндами террасу, откуда открывался вид на сад, весь в цветных фонариках, и на тихие темные воды бухты. Столики с ужином были расставлены, как, несомненно, будет написано в светской хронике, «с той восхитительной непринужденностью, которая столь характерна для празднования Нового года в «Пристани».

Миссис Рокуэлл расхаживала среди столиков, заставленных блюдами и бутылками, обращалась то к одному гостю, то к другому с любезной фразой, отвечала улыбкой на комплименты — ради бога, не дожидайтесь особых приглашений, какие же церемонии под Новый год!

После ужина они еще вернутся в зал и немного потанцуют, чтобы до наступления полуночи успело восстановиться праздничное настроение. А потом «Забыть ли старых нам друзей», и хоровод, и смех, и щемящая грусть под крахмальными манишками, и память, воскрешающая былых друзей, чтобы петь и танцевать с ними, пока уходит старый год.

Выбрав ножку цыпленка, Ральф Морган несколько секунд молча смотрел на гостеприимного хозяина, а затем сказал: