Дональд Крик - Мартин-Плейс

— Есть вещи, с которыми как-то не хочется расставаться.

— Это вполне естественно, Джо. Вы давно тут живете?

— Около года.

— Вы прелестно все устроили.

— Возможно, я еще не совсем утратил свой организаторский талант, — ответил он не без хвастовства.

— О, несомненный талант, — согласилась она. Но почему он солгал? В вестибюле шедший навстречу мужчина остановился и приподнял шляпу:

«Миссис Саймонсен? Вы меня не помните? Я Риверс, мы познакомились у Рокуэллов». Она назвала фамилию Джо, объяснив, что идет навестить своего хорошего знакомого, и Риверс сказал: «Наверное, это новый жилец. Переехал сюда примерно месяц назад». И это не могло быть ошибкой. Именно из-за переезда он так долго не приглашал ее к себе. Потому-то он и придумал ремонт.

Но почему он должен что-то скрывать? Это ее обеспокоило.

— А теперь, сказала она, — я посвящу все свои таланты тому, чтобы приготовить чай.

— Вам так и не удалось избежать посещения кухни! — улыбнулся Риджби.

Время шло, и его все больше охватывало необоримое желание почувствовать, что их ничто не разделяет. Ему хотелось сказать ей, что она для него значит, хотя при этом он рисковал сократить время, еще остававшееся до той минуты, когда, пользуясь старомодным выражением, он должен будет «объясниться с ней». И, уже готовясь к этой минуте, он сказал:

— Знаете, Эдит, этот вечер породил во мне половинчатое ощущение, словно я и не холост и не женат.

— У меня бывает такое же ощущение, Джо, когда вы приходите ко мне. По-моему, наш долг по отношению к самим себе обязывает нас видеться почаще, как вам кажется?

Его сердце радостно забилось, и он посмотрел на нее с горячей нежностью:

— Конечно, Эдит. Говорят, пожилой возраст — время сожалений, но с тех пор, как мы познакомились, я ни о чем не жалею.

Она уже не надеялась когда-нибудь вновь встретить такое глубокое чувство. Какая бы причина ни вынуждала его скрывать от нее часть своей жизни, ей было уже почти все равно.

— Это чудесные слова, Джо. Они доставили мне большую радость.

Инстинктивно она почувствовала, что он сказал все, что собирался сказать, и развитие этой темы только смутило бы его. Она посмотрела на часы.

— О! Уже поздно. Я вымою посуду, а потом мне пора будет идти.

Собираясь проводить ее, Риджби отправился к себе в комнату переодеться. Снимая куртку, он подумал, что сегодня достиг предела. Его охватило огромное утомление, и он больше ничего не хотел. Присев на край кровати, он опустил голову на руки. Эдит совсем не страдает снобизмом. Она не потребует от него больше, чем он может ей дать, а ведь даже как клерк он может дать ей больше мужа, который умер банкротом. Он поднял голову и, увидев себя в зеркале, проникся отвращением к тому, что увидел: к предателю и доносчику, готовому разоблачить его притворство, чтобы Эдит могла его пожалеть. Риджби гневно нахмурился. Как он смеет даже думать о том, чтобы разрушить все, что создал? Показать Эдит свое бесплодное прошлое, свою бесплодную личность и отречься от истинного себя, от того, кому ни разу не представилось случая стать самим собой! Лучше уйти из ее жизни и из своей, ночевать на скамейках в парке, чем это! Без Эдит он так и остался бы позером, заключенным в шелуху своих претензий, портновским манекеном, существующим только по субботам и воскресеньям. Но благодаря ей дешевый обман стал живой реальностью. Риджби поправил галстук и взял шляпу. Нет, теперь он не может предать ее, предать самого себя.

Эдит уже ждала его.

— Ну, Джо, мы готовы?

— Настолько, Эдит, насколько я могу быть готов к той грустной минуте, когда вы уйдете.

И это не просто старосветская любезность, подумала она. Эти слова порождены его парадоксальной неспособностью взять то, чего он желает, хотя он все время знает, что может это взять. Естественным тоном она сказала:

— Мы ведь не можем позволить себе слишком много грустных минут, правда, Джо?

Скрытый смысл этой фразы смутил и обрадовал его.

— Конечно, сказал он. — И я надеюсь, что они будут выпадать все реже и реже.

Вернувшись, он зажег торшер и осмотрел комнату, словно проверяя, не изменилось ли что-нибудь за его отсутствие. Потом вышел на балкон и стал смотреть в ночную темноту, на звезды над синевато-черным портом, на мигающий зеленый огонек маяка. Его увлекал поток приятных мыслей, то и дело переходивший в быстрины огромного счастья.

Завидный жребий для человека его возраста! У большинства его ровесников мысли только уносятся в прошлое, все дальше и дальше, бесконечной вереницей: мечты, фантазии, уколы тоски, раны сожалений. Но для него жизнь уподобилась старому вину, которое вбирает в себя годы и в результате этого процесса обретает совершенство.