Дональд Крик - Мартин-Плейс

— Да?

— Я хотел бы видеть мистера Рокуэлла, если он не занят, — Дэнни сам удивился, как обычно звучит его голос, словно это была обычная просьба в связи с обычным делом.

— Вам назначено?

— Нет. Моя фамилия О’Рурк. Я служащий компании.

Секретарша посмотрела на него подозрительно.

— А не может ли разрешить ваш вопрос кто-нибудь другой? Например, мистер Льюкас?

— Нет.

— Мистер Рокуэлл сейчас занят, — сказала она с раздражением. — Я попрошу его назначить вам время, когда он освободится. Какое у вас дело? Что мне ему сказать?

Ее голос вызывал у Дэнни зудящее чувство.

— Мне трудно изложить его в двух словах, — сказал он. — Я подожду, пока он освободится. Могу подождать и за дверью, если вам так будет удобнее.

Он выдержал ее взгляд, и она возмутилась:

— По-вашему, к мистеру Рокуэллу можно являться, когда вам заблагорассудится, и у него нет других дел, как только разговаривать с вами! — Она схватила телефонную трубку. Раза два дернула головой, а потом сказала с разочарованным высокомерием. — Можете войти.

Рокуэлл сидел за столом и при его появлении поднял голову. Голос его звучал ласково, в глазах был доброжелательный интерес.

— Доброе утро, мистер О’Рурк. Вы ведь теперь дипломированный бухгалтер, и мне неловко называть вас просто «Дэнни». — И тоном не начальственным, а только покровительственным добавил: — Ну, о чем вы хотели со мной поговорить?

Во второй раз за время своей службы в «Национальном страховании» Дэнни сидел лицом к лицу с Рокуэллом. По ту сторону этого стола, позади этого инкрустированного чернильного прибора черного дерева — другой мир. Что ему известно об этом мире? Ведь он всегда был лишь миражем, лежащим где-то за горизонтами Токстет-роуд, фантазией, которая жила в его душе и умерла там. Но как облечь все это в логические фразы? И в смятенном сумраке своего сознания Дэнни искал главную нить того протеста, который нарастал в нем все эти годы. Гневные бури, запечатленные на бумаге и в мысленных интерлюдиях, теперь только рассыпались искрами, но отказывались вспыхнуть, и в растерянности он сумел найти всего один факт, относившийся к делу:

— Я пришел сказать вам, мистер Рокуэлл, что я ухожу.

Рокуэлл наклонился вперед и сцепил на столе руки.

— Да? Должен сознаться, что не ожидал этого. — Разные грани их разговора с О’Рурком во время расследования кражи хорошо запечатлелись в его памяти. Тогда он почувствовал в мальчике родственную душу и с тех пор продолжал через Льюкаса следить за ним. Он сказал: — Мне будет очень жаль, если вы уйдете. У вас здесь твердое положение и хорошие перспективы. Вероятно, я не ошибусь, если предположу, что вы, как вам кажется, нашли себе что-то получше?

— У меня нет перспектив найти другое место, мистер Рокуэлл. И никаких перспектив здесь.

Управляющий внутренне отшатнулся. Это был один из тех моментов, когда подсознательный ход его мыслей становился каким-то шестым чувством. Так бывало на заседаниях правления, когда он улавливал какой-нибудь нюанс, не благоприятствующий его намерениям, и тогда, как и теперь, он сразу же инстинктивно стремился положить этому конец.

— Да, в таком случае вам, разумеется, незачем оставаться здесь, — сказал он резко.

Эти слова загрохотали в ушах Дэнни, как захлопнутая перед ним дверь. Не входить! Предостережение эхом прокатилось по кабинету, Рокуэлл по ту сторону стола вырос, и лицо его стало крепостной стеной. Тишина источала угрозу, словно к горлу Дэнни украдкой тянулась рука, и вдруг он вскочил на ноги, рывком отодвинув стул. Ему показалось, что вся предательская сущность этого места, где он проработал пять лет, сосредоточилась в человеке напротив, что этот кабинет был комнатой ужасов, прочно связанной с крахом, постигшим его страну и его самого. Он задыхался от злобы. Он сказал:

— Да, мне незачем оставаться здесь. Я не хочу участвовать в здешнем лицемерии. Вам нужен новый девиз, мистер Рокуэлл, новые слова. Прежние утратили теперь всякий смысл. И я не верю, что они когда-нибудь его имели!

Рокуэллу понадобилась почти минута, чтобы переварить этот немыслимый выпад, и теперь его душили бешенство и смех. «Увидеть себя чужими глазами», — бился язвительный рефрен в глубине сознания. И, перекрывая его, бурлило: «Значит, мне уже приходится выслушивать оскорбления от младших служащих!» А из шурфа совести доносилось эхо, которое ему не удавалось заглушить: «Ведь то же самое я говорил тогда Берни Риверсу!» В конце концов верх взяло оскорбленное самолюбие.