Джон Тул - Сговор остолопов

— Вона как в жизни бывает, — сказала Сандра: ошпаренная родственница в драматической галерее Ирэны была фигурой неинтересной. А затем хрипло и весело она добавила: — А я вот вечеринку закачу с тобой, и с Анджело, и с его женой, если она придет.

— Ай, как чудненько, Сандра, да вот только ж я не очень сейчас к вечеринкам расположена.

— Растрясти косточки, девонька, не повредит. Ежли я чего узнаю про того старичка — и его позову. Вы с ним хоть потанцуете.

— Ну, уж если ты старичка увидишь, голуба, скажи, что мисс Райлли привет передавала.

За закрытой дверью ванной Игнациус пассивно распростерся в еле теплой водичке, пальцем подталкивая взад-вперед по воде целлулоидную мыльницу и то и дело прислушиваясь к тому. чТо мать говорит по телефону. Время от времени он притапливал мыльницу, та заполнялась водой и тонула. Тогда он нашаривал ее на дне ванны, опорожнял и пускал по водам снова. Его изжелта-небесные глаза останавливались на нераспечатанном коричневом конверте, лежавшем на стульчаке. Вот уже некоторое время Игнациус пытался решить, открывать ему конверт или не стоит. Травма обретения работы повлияла на его клапан отрицательно, и он ожидал, пока теплая вода, в которой он барахтался розовым гиппопотамом, не произведет на его систему успокоительного воздействия. И вот тогда он ринется на этот конверт. «Райские Киоскеры» должны оказаться приятственным нанимателем. Он будет проводить все время, поставив тележку где-нибудь у реки и копя впечатления для своего «Дневника». Мистер Клайд обладал определенным отцовским качеством, которое Игнациусу нравилось; старик, исшрамленный и ссохшийся магнат сосиски, станет желанным новым персонажем «Дневника».

Наконец, Игнациус почувствовал, что расслабился достаточно, и, вознеся из вод мокрую тушу, взял в руку конверт.

— Ну почему непременен именно такой конверт? — рассерженно осведомился он, изучая пятачок штампа почтового отделения Планетарий, Нью-Йорк, на грубой коричневой бумаге. — Содержимое, вероятно, накарябано столярным карандашом или того хуже.

Он разодрал конверт, вымочив всю бумагу, и извлек сложенную афишу, гласившую гигантскими буквами:

— О, мой Бог! — фыркнул Игнациус сквозь мокрые усы. — Ей теперь позволяют выступать в общественных местах? И что означает, во имя всего святого, название этой смехотворной лекции? — Игнациус с издевкой перечел афишу еще раз. — Как бы то ни было, я знаю, что освещать она будет дерзко, и в некотором извращенном смысле мне бы хотелось услышать, как эта маленькая распутница лепечет перед целым залом. На сей раз она превзошла себя в оскорблении вкуса и пристойности.

Проследовав по нарисованной от руки стрелочке в нижней части афиши и дойдя до слов перевернуть , Игнациус повиновался и посмотрел на оборот, где Мирна что-то написала:

Господа!

Что случилось, Игнациус? Я не услышала от тебя ответа. Что ж, на самом деле, я тебя не виню за то, что ты не пишешь. Наверное, я действительно переборщила в последнем письме, но сделала это лишь потому, что меня обеспокоила твоя параноидальная фантазия, вероятно, коренящаяся в нездоровом отношении к сексу. Ты же знаешь, что с тех пор, как мы впервые познакомились с тобой, я не переставала задавать тебе достаточно резкие вопросы, призванные выяснить твои сексуальные наклонности. Другим моим желанием было помочь тебе обрести подлинное самовыражение и удовлетворение посредством благотворного естественного оргазма. Я уважаю твой разум и всегда принимала твои эксцентрические тенденции — именно поэтому мне хочется, чтобы ты достиг высокогорья совершенного ментально-сексуального равновесия. (Качественный взрывной оргазм очистит все твое естество и выведет тебя из мрака.) Только не злись на меня из-за письма.