Манес Шпербер - Как слеза в океане

В бистро он стоя пил кофе и тут же начал сочинять новеллу, которая могла бы стать и маленьким романом. Кстати, недурное заглавие «Маленький роман». Он будет начинаться с описания сцены, которая сейчас разыгрывается там, в мансарде. Впрочем, абсолютно безмолвная сцена. Потом читатель заметит, что герой одержим какой-то страстью. Она опасна, ее надо держать в тайне. Но никогда, даже в конце романа, читатель не должен узнать, что это за страсть. И неважно, что он ничего не поймет. Долгая flash-back [111] Ретроспекция (англ.). , потом станет ясно, что герой сожжен дотла своей страстью, но в этой безмолвной сцене он даже о ней забывает. И потом выходит из дому, чтобы купить цветы. И он покупает их, но женщина их не получит; она никогда больше его не увидит.

Джура разменял франк, сунул в прорезь игрального автомата монетку в пять су и повернул ручку. Зеленый, красный, желтый. Вышел зеленый, он выиграл пятьдесят сантимов. Почему она никогда больше не увидит героя? Не приходится сомневаться, что люди хранят верность скорее своей любви, нежели своей возлюбленной, и что почти никогда не ставят дважды на один и тот же цвет. Вышел желтый, он опять поставил на зеленый, проиграл, потом поставил на красный, и тут третий раз подряд вышел желтый. Надо пойти домой, выспаться и на свежую голову все еще раз обдумать. Наконец он выиграл пятьдесят сантимов. Появление Петровича должно окончательно разрушить связь Дойно с Габи. Это бесспорно. Но почему? Чтобы ответить на столь простой вопрос, не нужно иметь свежую голову. Выйдя из бистро, он хотел пойти домой вдоль набережной Сены. Надо транспонировать весь замысел, тогда мотивация возникнет сама собой. Подыскать мотивы для поступков и упущений — это самое легкое в его ремесле. Каждый человек — миллион мотивов. А сценаристов интересует поступок, максимум два поступка.

«Эскизы к социологии современной войны» вышли в свет на немецком языке в маленьком парижском издательстве. Штеттен оплатил типографские расходы, и теперь оставалось ждать, когда распродадут все четыреста экземпляров. Книга была встречена молчанием. Пресса немецкой эмиграции, почти целиком сосредоточенная в руках преданных Сталину коммунистов, еще потому замалчивала книгу, что наряду со Штеттеном ее автором был и Дойно.

Единственная непосредственная реакция на эту публикацию оказалась между тем весьма чувствительной. В Австрии конфисковали все состояние Штеттена, заблокировав его счета в швейцарских банках. Это отвечало официально высказанному пожеланию немецких властей; юридическое основание было найдено в жалобе, поданной Марлиз от имени своей дочери на ее деда.

Штеттена мало заботил этот процесс. У него были средства еще на полгода жизни. Он высчитал, что чуть ли не в тот самый день, когда он вступит в семидесятый год своей жизни, а именно 16 января 1940 года, он должен будет перешагнуть незримую границу, до сих пор отделявшую его от бедняков. Ему было любопытно, как он сумеет противостоять нужде. Он верил, что не боится ее.

Но чтобы дотянуть хотя бы до дня своего рождения, он должен был сократить свои расходы. Он снял две комнаты в отеле, одной безусловно было бы мало, одними только книгами можно было заполнить целую небольшую комнату. Ему бы их продать, но он уже официально завещал их Дойно и не рассматривал больше как свою собственность.

Теперь они жили дверь в дверь. Дойно спал в комнате с книгами, а работали они в комнате Штеттена.

Пришло лето, город быстро опустел после праздников 14 июля, которые были так прекрасны, что невольно думалось: все это происходит вопреки неизбежности конца, и город скоро утратит свою веселость. Во всяком случае, так казалось Дойно и его друзьям. Они гуляли по улицам, смотрели на танцующих, но сами на сей раз уже не танцевали. Жизнь в последние месяцы делалась для них все труднее, к тому же они недавно получили известие о смерти Петровича. Норвежские социалисты заботились о нем, он ни в чем не нуждался. Однажды вечером Петрович бросился под поезд. Он оставил письмо, в котором упрекал друзей в трусости и в пособничестве «величайшему из преступлений», «величайшему из обманов». Они обдумывали, не следует ли им опубликовать его письмо. Коммунистические партии во всем мире проводили политику энергичнейшего сопротивления нацистам; они были в первых рядах активных борцов против всякой капитуляции. Россия Сталина занимала такую же позицию. Друзья решили письмо не печатать. Правда, они воздействовали на партию по «внутренней линии», но о России молчали. Сильнейший аргумент против нацистской Германии будет подорван, полагали они, если мир узнает о существовании того лагеря, откуда бежал Петрович. Его послание должно остаться в тайне.