Эдвард Резерфорд - Париж

Певцы, танцоры, музыканты, акробаты, жонглеры, торговки любовным зельем, карманники, проповедники – все собрались на Новом мосту. Любой, кто захочет пройтись по нему в солнечный день, обязательно найдет здесь что-нибудь интересное, что заставит его забыть о своих делах.

В числе достопримечательностей Нового моста был крупный мужчина, красивый, с гривой темных волос и красным шарфом. Он произносил импровизированные речи, которые мог в любой момент прервать, чтобы обругать кого-нибудь из зевак. Чем богаче и самодовольнее был прохожий, тем яростнее и язвительнее ругательства. Если делалось это остроумно, то его жертвы бросали ему монетку или две, дабы никто не заподозрил их еще и в недостатке галльского духа. Однако не все умели видеть в этом юмор и, бывало, набрасывались на остряка с кулаками. И это вызывало еще большее веселье среди зрителей, ведь он был не только велик, но и силен.

– Я родился огромным младенцем, – заявлял он. – Вот почему отец дал мне имя Эркюль, в честь древнего героя Геркулеса. Моя мать после тяжелых родов называла меня Стервецом. С тех пор так и повелось.

Его специальностью была логика. Он брал любое утверждение – предложенное зрителями, чем абсурднее, тем лучше – и потом безупречными логическими рассуждениями, прерываемыми лишь на то, чтобы обругать того, кто привлек его внимание, доказывал, что это нелепое утверждение истинно.

– Я современный Абеляр! – кричал он. – Но я превосхожу его в трех пунктах. Моя логика лучше. И у меня два яйца. – А потом обращался к ближайшей хорошенькой женщине, шла ли она пешком или сидела в богатой повозке: – Позвольте мне, мадам, подкрепить мое заявление доказательствами.

А если кто-то вызывал его недовольство, то пощады Эркюль не давал. Когда молодой аристократ прошел мимо, состроив презрительную мину, месть Эркюля Ле Сура была мгновенна, громогласна и в рифму:

А когда молодой человек потянулся к мечу, то прозвучало следующее:

– Смотрите, он взялся за свой меч! Днем он носит его на боку, а по ночам – между ног. Ну конечно, надо же ему куда-то руки девать.

Когда Эркюль не выступал на Новом мосту, то зарабатывал себе на жизнь сапожным ремеслом в собственной мастерской. Но только когда хотелось. Каждый погожий денек он выходил на мост, и остроумие приносило ему ничуть не меньше денег, чем шитье сапог.

Однажды какой-то богатый щеголь отказался воспринимать шутки Эркюля с юмором, достал оружие и ранил остряка в руку. Ле Сур мог бы добиться его ареста, но не стал ничего предпринимать.

– Я никогда не обращаюсь к закону, – объяснил он свое поведение зрителям. – Я философ.

Шесть месяцев спустя тот богатый щеголь исчез.

Но сегодня, в теплый летний день 1665 года, философ Ле Сур не мог справиться со смущением.

Уже в четвертый раз на мосту недалеко от Эркюля останавливается один и тот же крытый экипаж.

Карета была богатой и, очевидно, принадлежала человеку с деньгами, однако на ней не было герба, который указывал бы на личность владельца. При ней был только кучер, без выездных лакеев. Как и первые три раза, она остановилась в некотором отдалении, но достаточно близко, чтобы пассажир мог слышать его речи через приоткрытую дверцу. Щель была узкой и к тому же заслонялась занавеской, но у Ле Сура было ощущение, что за ним еще и наблюдают.

Кто наблюдает? Какой-то аристократ, которого развлекают его шутки, но который не желает быть увиденным? Возможно. Шпион? Тоже возможно. У кардинала Мазарини всегда было множество шпионов, они шныряли повсюду, пролезали в любую толпу, и когда их донесения вызывали у великого человека любопытство… Могло случиться всякое.

Сам Мазарини умер четыре года назад, после столь же долгого правления, как и его наставник Ришелье, не дожив до шестидесяти. Значит, там могло находиться другое высокопоставленное лицо. Или даже сам… Ле Сур вздрогнул при этой мысли… Это мог быть сам молодой король.

И что же теперь делать? Менять ли тон своих речей? Следить ли за выражениями, избегать ли намеков на дурное правление – на всякий случай?

Нет. Он же Эркюль Ле Сур. Пусть арестуют, если посмеют. Тут вам не дворец, а Новый мост, и он – король этого моста.

Поэтому, не обращая больше внимания на карету, он завел тираду о пороках знати. Не забыл упомянуть и короля, сказав, что если бы молодой Людовик XIV был настоящим мужчиной, то повесил бы большинство аристократов на ближайшем фонарном столбе. Тут Эркюль все же глянул в сторону повозки, но тот, кто в ней сидел, по-прежнему никак не проявлял себя.