Эдвард Резерфорд - Париж

– Где же они будут жить?

– На чердаке пустуют три или четыре помещения. У Тома хорошие руки. Он сделает там ремонт, и вам не придется за это платить.

Такое решение всех устроило. Эдит продолжала служить за те же деньги, но жила в доме Нея, не платя аренду. У Тома была работа на стороне, но он не отказывался помочь, если в доме нужно было что-то починить или подновить.

– С детьми у нас в доме будет настоящая семейная атмосфера – при условии, что они не будут мешать постояльцам, – рассудил месье Ней.

Эдит находила, что месье Ней с возрастом стал мягче. У нее было уже четверо детей: старший Робер, Анаис, второй мальчик Пьер, которому уже исполнилось пять лет, и малышка Моника, всеобщая любимица. И поскольку у Нея своих внуков не имелось, старый юрист для них превратился в дедушку: время от времени он приносил им шоколадки, конфеты и маленькие подарки.

Ортанс так и не вышла замуж. На рубеже веков она сказала отцу, что врач посоветовал ей проводить зимы в более теплом климате, и с тех пор бо́льшую часть времени жила в Монте-Карло.

Однако портрет Ортанс, написанный Марком Бланшаром, занимал почетное место в холле. Ней изначально планировал украсить картиной собственное жилище, но так гордился ею, что только холл с его великолепной архитектурой и роскошной лестницей показался ему достойным местом для полотна.

С течением лет Тома Гаскон и вся его семья стали воспринимать старинный особняк как свой собственный дом.

Одним холодным мартовским днем месье Ней прибыл с видом очень довольного собой человека. Раздав детям леденцы, он призвал Эдит и Аделину и сделал удивительное объявление:

– Я перебирал старые бумаги и кое-что обнаружил. Вы знаете, каков возраст мадемуазель Бак?

– Ей уже точно больше девяноста, – предположила тетя Аделина.

– Нынешним летом ей исполнится ровно сто лет! И у меня есть документы, где указана дата ее рождения.

– Это доказательство вашей щедрости и заботы, которой вы ее окружали все эти годы, – заявила Аделина.

– Да, так. И мы устроим в честь этого события праздник. Мадемуазель Бак будет участвовать, даже если смысл происходящего до нее не дойдет.

– Вы так добры, месье.

– Но это еще не все! Вы подумали о том, как этот юбилей скажется на нашей репутации? Редкий приют для стариков может похвастаться жильцом такого возраста. Мы попадем на первые полосы! Нас назовут лучшим заведением подобного рода в Париже!

Эдит еще ни разу не видела стряпчего в таком возбуждении.

– Вы сообщите мадемуазель Бак? – спросила она его.

– Да, думаю, надо это сделать. Сию минуту пойду и сообщу, даже если она ничего не поймет.

И он торопливо вышел из комнаты.

Они прождали его не менее получаса.

Нашла его Эдит. Он лежал в холле перед портретом дочери. Упал ли он на пути к мадемуазель Бак или уже исполнил свою миссию, когда это случилось, – этого Эдит не могла сказать, однако было ясно: с месье Неем случился удар и он уже не дышит.

Прибыв из Монте-Карло, Ортанс все организовала быстро и без лишних слов. Проследила за тем, чтобы на похоронах присутствовало человек двадцать клиентов и соратников по благотворительным начинаниям, в том числе Жюль Бланшар. Это внушительное собрание, несомненно, порадовало бы ее отца, если бы он его увидел. Священник, посещавший при жизни Нея его заведение, сказал краткую речь, в которой упоминались некоторые факты из родословной, включая намек на возможную связь с Вольтером, и превозносилась неутомимая деятельность стряпчего на стезе обеспечения удобства и довольства всех тех, кто находился на его попечении.

Как оказалось, Ней успел сделать кое-что и для себя, а именно приобрел участок на кладбище Пер-Лашез: пусть не совсем там, где размещалась могила его выдающегося родственника – среди других наполеоновских военачальников, – но в пределах видимости оттуда.

Вскоре после погребения Ортанс снова отбыла на юг, велев Аделине и Эдит содержать дом престарелых обычным порядком вплоть до ее возвращения в мае.

Кончалась вторая неделя мая, когда Ортанс наконец вернулась из Монте-Карло, но не одна: с ней был очень красивый смуглокожий господин по фамилии Иванов, которого она представила как своего финансового советника.

– Иванов – это же русская фамилия? – обратилась к нему тетя Аделина.

– Да, русская, – ответил он. – Но моя мать была из Туниса.

Блестящие черные волосы месье Иванов носил зачесанными назад, и его одежда была отменного покроя. Говорил он мало, но неизменно держался возле Ортанс.