Энн Фортье - Царица амазонок

Лишь добравшись до последнего документа в конверте Ника, я начала осознавать всю безнравственность происходящего. Скрепленные степлером листы представляли собой подборку газетных статей, отпечатанные на машинке тексты и отвратительные полицейские снимки, на которых я увидела трупы и конфискованное оружие, оборудование для видеосъемок, а заодно и разбившийся вдребезги автомобиль на дне какого-то ущелья. И в первой же статье я наткнулась на знакомое имя: Александр Резник, известный в определенных кругах как Костяная Пила. Я безусловно смотрела на картинки бесславной смерти горячо любимого сына Резника, лишь благодаря политическим связям своего отца он сумел увернуться от нескольких обвинений в убийстве.

Я внимательно всматривалась в эти снимки, ужасаясь диким преступлениям, в которых подозревали Алекса Резника, причем одни из них явно предполагали тошнотворный акт каннибализма. В одном из сопроводительных протоколов приводились слова, сказанные Резником-младшим: «Какое же это преступление, если они сами приходят к вам и соглашаются на то, чтобы их съели?»

Вынырнув наконец из бездонной ямы жизни самого настоящего монстра, мои глаза остановились на газетной вырезке с сенсационной статьей, в которой Григорий Резник предлагал целый миллион долларов вознаграждения за «сучек-амазонок», убивших его сына. В статье цитировалось высказывание Резника: «У меня есть кое-что на них, и да поможет мне Бог. Они должны знать, что я не успокоюсь, пока не посажу их на кол».

Эти чудовищные отчеты в сочетании с открытием, что и Резник тоже охотится на амазонок, намереваясь их перебить, заставили меня так похолодеть от страха, что я была вынуждена попросить стюардессу принести мне одеяло. Похоже, ни Резник, ни аль-Акраб на самом деле вовсе не интересовались золотом амазонок; погоня, в которую оказались впутаны я и «История амазонок», была куда более смертельной, чем охота за сокровищами.

Я все еще дрожала от холода и тогда, когда устроилась в современном, но весьма удобном и спокойном номере гостиницы «Идингсхоф» в Брамше – городе, ближайшем к музею Калькризе. Выглянув в щель между задернутыми занавесками, я насчитала одиннадцать машин на парковке под моим окном, и пока я там стояла, подъехал еще один автомобиль. Но он не стал парковаться, просто немного постоял, а потом медленно выехал с площадки задним ходом. В сумерках я едва могла видеть мужчину, сидевшего за рулем, но, судя по тому, как он смотрел вверх, поднеся руку к уху, можно было предположить, что он говорит по телефону.

Отпрянув от окна, я почувствовала, как участился мой пульс. Мог ли это быть один из детективов аль-Акраба? Или кто-то из охранников Резника? Но вряд ли даже такие люди могли найти меня столь быстро. Более того, если говорить о Резнике, разве я не могла быть вполне уверенной в том, что Джеймс постарался как-то уладить все дела с ним до своего возвращения в Оксфорд? Даже если он все еще огорчен из-за меня, он все равно не мог позволить Резнику поверить в то, что я состою в заговоре с Ником. Или мог?..

Когда та машина уехала, я несколько раз прошлась по комнате взад-вперед, стараясь успокоиться. Конечно же, водитель той машины вовсе не искал меня. Просто мое воображение начало превращать каждую тень в дьявола. И на самом деле, подумала я, снова содрогнувшись, это уже начинало походить на паранойю. Теперь мне только и оставалось, что позволить шакалу убедить меня в том, что я амазонка, и тогда я могла бы действительно найти бабулю… превратившись в нее.

Я посмотрела на часы. Первоначально я планировала сразу же отправиться в музей Калькризе, но оказалось, что уже пять часов. Завтра, решила я, первым делом поеду туда, и у меня будет целый день на то, чтобы найти и расспросить ту женщину, с которой меня просил встретиться мистер Телемакос.

Убедившись в том, что дверь надежно запирается, я заказала ранний ужин в номер и наконец-то уселась за «Историю амазонок». Я твердила себе, что это великий момент в моей жизни; три недели назад я и вообразить не могла бы большего счастья, чем держать в руках этот древний манускрипт. Однако при нынешних обстоятельствах я бы, пожалуй, с легкостью обменяла его на один из пистолетов Ника.

Побледневшие буквы на хрупкой титульной странице возвещали, что «История» посвящена некоему близкому другу, оказавшемуся в изгнании, римскому поэту Овидию. Это заставляло предположить, что труд написан где-то на румынском побережье Черного моря. Удаленность места происхождения текста вполне могла объяснить то, почему этот труд никогда не входил в общеизвестное собрание латинской литературы, а передавался из рук в руки частным образом, пока наконец не был расшифрован и переписан в его нынешнем виде – предположительно в начале восемнадцатого века, решила я.