Мулуд Маммери - Избранное

Закон предков! Уж коли рецептом этим пользовались веками, значит, он был неплох. Нужно было лишь следовать ему. Новшество — это не только никчемное ребячество, но и настоящее безумие, а то и самоубийство. Тот, кто идет не по проторенным дорогам, или тот, кто хоть немного сворачивает в сторону от них, спешит навстречу собственной гибели, а может быть, и гибели других. В речах наших мудрецов часто встречается эта формула: «Предками нашими все сказано, нам нечего к этому добавить». Нам нечего и изобретать. Честный человек — это тот, кто идет точно по следам, оставленным его отцами.

Впрочем, нас дрессируют так с детства, очень рано приобщаемся мы к обычаям предков, к их деяниям, их понятиям о доблести, их запретам, их предрассудкам. Все эти божьи пределы, которыми они строго ограничивали порывы своих смирившихся сердец, становятся нашими. Не постигнув еще и законов действий, не распознав еще их ограниченности, их возможных ошибок, мы уже становимся их пленниками. Чтобы освободиться от этого, нужно больше, чем смелость или неведение, нужен гений.

Тала-Узру, родник в скале! По правде говоря, у нас в деревне нет ни родника, ни скалы, но, когда наших предков прогнали из долины и они пришли сюда, чтобы основать деревню на этом затерянном горном хребте, из сыновнего почтения они назвали ее именем той деревни, где жили раньше. Мы знаем, что в те времена в той, первой Тале хлеба у нас в долинах волнами колыхались на ветру и стада спускались по склонам оврагов, словно белые весенние ручьи.

А потом мы оттуда бежали, как говорится, спасая честь. Морям хлеба и лавинам баранов, означавшим благоденствие и позор, отцы наши предпочли достоинство нищеты. С тех пор как мы ушли из долины, мы питались желудевой мукой, зимой и летом одевались в сотканные из овечьей шерсти одежды, голодали, мерзли, ходили босые, но всегда ревностно оберегали свою нищету и свое достоинство, нам и в голову не приходило отказаться от них даже ради всех земных благ…

И так было испокон веков в Тала-Узру.

А теперь вот настали новые времена, и эти стены, эти нравы, эти законы, в долготерпении, веками создававшиеся столькими поколениями, истратившими на них свой ум и мускулы, — теперь все это отдано во власть безумия Тайеба и жадности Амера…

Башир ворочался на толстом слое шерстяных одеял, но заснуть никак не мог. Только что смолк шум шагов последнего патруля. Обычно проходило больше часа, прежде чем появлялся следующий. Башир встал. В тот момент, когда он собирался открыть дверь, чтобы выйти, послышался сонный голос Смины:

— Если ты в здравом уме, сиди дома.

Он осторожно закрыл за собой дверь. Из дома донесся испуганный голос Фарруджи: «Брат, дорогой!»

Он блуждал по мертвым улицам, на которых необычно глухо отдавались его шаги. Ему хотелось кричать, чтобы разомкнуть кольцо этого душного молчания. Летучие мыши плели от одной стены к другой нить своего беспорядочного полета. Где-то мать успокаивала ребенка.

На маленькой площади перед мечетью Моханд Саид курил французские сигареты. Он даже не обернулся, когда Башир молча сел рядом с ним.

— Через час будет патруль, — сказал Моханд.

— Я не могу заснуть, не могу сидеть дома.

— Если они застанут тебя здесь, за это поплатится вся деревня.

— А ты?

— Я могу возвращаться, когда хочу… как твой брат Белаид.

Башир вдруг заволновался:

— Да-Моханд, ты не чуешь?

— Чего? — спросил Моханд.

— Трупного запаха.

— Тебе лучше вернуться домой.

— Да-Моханд, в твое время ведь все было не так, а? Они ведь не сидели бы там, притаившись за стенами, вглядываясь в темноту, слушая шорохи, заставляя молчать детей, изнывая от страха, считая часы, оставшиеся до рассвета. А? Да-Моханд, в твое время они сражались бы и, если надо, погибли бы как храбрецы.

Тяжелые веки Моханда наконец открылись.

— Иногда, — сказал он, — нужно уметь хотя бы только держаться.

— Держаться! Будто деревья, камни или животные. Просто люди этого края выродились.

— Если ты пробудешь в деревне еще немного, ты перестанешь так говорить.

Вдруг они уловили шум торопливых шагов со стороны мечети. Башир встал, собрался бежать.

— Поздно, — сказал Моханд, — теперь уж оставайся… не то они будут стрелять в тебя.

Почти тотчас же на площадь выбежал Белаид.

— Моханд… А? Ты тоже здесь?.. Вы-то мне как раз и нужны… оба… Моханд, твой сын Рамдан только что арестован в Алжире… А тебя, — продолжал он, повернувшись к брату, — если он заговорит, телеграмма придет сюда сегодня же ночью, и тебя заберут до рассвета… Тебе остается только смываться… Ступай к Южным воротам, там увидишь человека, который тебя проводит… на КП Амируша… А ну, пошевеливайся…