Мулуд Маммери - Избранное

— Тайеб! Тайеб! — продолжал лейтенант. — Все равно как… в общем, мне ясно… — будто другим было не ясно. — Ну что ж, если у вас только он и есть, я…

Бедняга Тайеб! Помои, нечистоты, отбросы, грязь, от которой каждому хотелось быть подальше, — все это неизбежно выпадало на его долю.

Тайеб повернулся к собранию:

— Люди Талы, у вас от страха кишки скрутило, по глазам вижу, что перетрусили. Не хочу я вашей тетради и список ваш вести не буду, кто-нибудь из вас займется этим, кто-нибудь из вас будет работать с неверными, а ваши защитники веры узнают об этом и перережут ему горло… Вы ведь боитесь защитников вашей веры… до смерти боитесь! Вы не такие, как я… Я, Тайеб, я их не боюсь, говорю это всем вам. Можете им доложить об этом. А список ваш я вести не буду.

Какой-то старик принялся умолять Тайеба. Голос его дрожал от волнения. К нему присоединились другие, потом в конце концов и все собрание. Тайеб закрыл глаза и ничего не говорил. Он слушал, как на всех регистрах звучали мольбы и, словно идолу варварского племени, который внушает и страх и ненависть, Тайебу воскуряли фимиамы. Он долго слушал их, прежде чем согласиться.

Все встали, чтобы поздравить его. Башир издали смотрел, как люди рассыпались в благодарностях, лести, лжи. Он громко сказал по-французски:

— Паразитов надо убивать!

— Вот твои карточки, доктор!

Белаид почти кричал. И, взяв его за руку, чуть ли не силой утащил с площади. Как только они отошли, он сказал:

— Ты с ума сошел?

— Я? Возможно, но уж вы-то, вы-то все мертвецы, это точно. Никого! Ни единого человека нет в Тале, чтобы заткнуть Тайебу рот его же клеветой.

— Нет, в самом деле, брат, чему тебя, спрашивается, учили на твоем факультете?.. Ты и вправду ничего не почувствовал в воздухе… во время маскарада… Нет? А ведь ты доктор, тебе бы следовало хорошо это знать… Это отдает плесенью… или чем-то кислым… внутренности еще работают, по привычке… но где-то в самой глубине, в живом мясе, они уже сгнили… Чуешь? Пахнет трупом. И шакалов тянет на падаль, так ведь и должно быть, а?… Ну что ж, до свиданья, доктор, и… не забывай, что я тебе говорил вчера: климат для тебя здесь нездоровый…

Он собрался уходить. Башир удержал его за полу бурнуса:

— Подожди!

— Ну, чего тебе?

Ответа не последовало.

— Ты слишком молод, чтобы играть с огнем, брат… Чтобы вылечить Талу от болезней, нужны лошадиные средства… и прежде всего правильный диагноз… Всей твоей медицинской науки на это, пожалуй, не хватит.

— Не знаешь ли ты?..

Башир заколебался.

— Я всех знаю, — сказал Белаид улыбаясь.

— Уполномоченного ФНО деревни?

Белаид продолжал улыбаться.

— И ты спрашиваешь об этом у меня, друга ирумьенов? Ты и вправду слишком молод, брат… и потом… ты сердишься. Из-за чего? Из-за того, что слышал, как Тайеб говорит на собрании?.. Немного же тебе надо… К тому же, знаешь, все роли в семье разобраны… Герой — Али; добрый парнишка, который работает, получает деньги и дает возможность жить другим, — Уали… Суровые традиции — мать… Фарруджа — вдова, жертва судьбы… само собой, неприступная!.. — Он возвысил голос: — Предатель — я… видишь? Для тебя уже нет места… Возвращайся к своим книгам, больным, столичным развлечениям…

— Я не могу туда вернуться, — сказал Башир.

— Почему же?

— Из-за полиции.

— Вполне достойная причина, — сказал Белаид.

Он со смехом отошел. Башир смотрел, как он, широко шагая, добрался до конца улицы. Он напевал: «Немножко выпить так прия-а-а-тно!» Прежде чем исчезнуть, он обернулся и издали прокричал:

— Моханд Саид спрашивал меня, не знаю ли я чего о его сыне Рамдане. Об заклад бьюсь, что ты с ним и не поговорил, как приехал. Зайди к нему. — Он пошел было и снова обернулся: — Скажи, что ты от меня… а теперь ступай домой, скоро комендантский час… Макиавелли!

Башир поднялся наверх в комнату, лег, но сон не приходил. Лежа с открытыми глазами на спине, закинув руки за голову, он слышал мягкие шаги патрулей на улице да время от времени где-то далеко печальный крик совы…

«Чтобы вылечить Талу от болезней, нужны лошадиные средства и прежде всего правильный диагноз…»

Но его никогда не учили ставить подобные диагнозы. Слишком много здесь всего, никаких правил, а главное — нельзя сохранить объективность, как в случае трахомы или ветряной оспы. При такого рода диагнозе ты сам не безучастен и с пристрастием отбираешь и толкуешь факты…

А между тем в Тала-Узру, как и во всех горных деревнях, так было испокон веков. Вроде бы жизнь не замерла, не стояла на месте. А на самом деле? Вслед за нашими отцами мы повторяли то, что они унаследовали от своих отцов. Это была гарантия от случайностей и всех злых сил, которые иначе давно бы уничтожили нас. Мы не настолько постигли мир и проникли в него, чтобы передвигаться в нем если уж не в радости, то хотя бы без страха. Натыкаясь каждый день на все его углы, мы в конце концов поняли, что он не создан для нас или мы для него. У нас нет ничего, чтобы защитить себя от мира со всеми его бедствиями, от его болезней, невежества, голода, холода, злобы, бессилия, ненависти и хаоса: нет у нас ни силы, ни науки, ни богатства. Нас приобщили к откровению, но временами нам казалось, что оно брезжит на недоступных вершинах, далеко от тех ничтожных бед, которые стали нашим повседневным уделом и клонят наши шеи и взоры к земле, а вовсе не поднимают к небу, где понапрасну пропадает столько света, недоступного нашему взгляду.