Мулуд Маммери - Избранное

Короткие старинные ружья были заряжены порохом. И Мурад знал, что, как только они встретятся в зауйе, никто — даже сами актеры — не сможет уже отличить настоящую баталию от праздника. Допотопные самострелы, как всегда, сослужат службу: изобразят войну, дабы отвести ее. Племена несут в своей душе следы былых побоищ. Играя в смерть, они бросают ей вызов. Ставка в такой игре трагична: жизнь или смерть, и потому стекаются сюда библейские племена, возникая из песка тесными толпами, и держат путь к звезде. Осязаемая насыщенность святостью оправдывает здесь все ожидания. Маленькие белые купола усыпальниц святых отмечают вехами равнину, указывая путь паломникам, опрокинутыми конусами усеяно все пространство, вплоть до красных стен города, они устремляют к небесам пронзительный призыв своих вздернутых макушек.

У их подножия — тысячи мертвецов; покидая землю, они берут с собой лишь это примитивное изделие из глины цвета земли или изумрудной зелени, осколки которого рассеиваются с течением лет, прежде чем снова обратятся в пыль, из которой их извлекли. На углу одной из таких тенистых улиц стоит порой глиняное сооружение, разрушенное чуть меньше, чем другие, с пальмовыми листьями из негашеной извести — это усыпальница какого-нибудь святого. У каждого из них своя легенда, свои чудеса, сила упрямой надежды, которые не улетучиваются вместе с изъеденной солнцем глиной, давшей им на какое-то время приют. В определенные дни на протяжении веков они притягивают к себе бесчисленные толпы людей, обладая даром приумножать их радость — за невозможностью избавить от горестей.

Поднявшийся ветер взметнул тучи песка, слепившего глаза и мешавшего Мураду видеть все происходящее. Когда ветер стих, равнина долгое время оставалась погруженной в кровавое марево, затянутое пеленой пыли, сквозь него с трудом проглядывались белые пятна сгрудившихся паломников. Начиналось великое побоище. И как это у истерзанного человечества, четыре тысячелетия предававшегося благочестивым молениям, все еще доставало силы возносить хвалу всевышнему, взывать к святым, сваливая на них тяжесть своих забот и печалей, в то время как пришла пора подумать о смерти, от которой они утратили противоядие? Куда спешат они? К своему концу… только не ведают этого.

Когда все группы сошлись вместе, были сформированы кортежи, и, глотая пыль, от которой першило в горле, под торжествующий клич женщин и дробь тамбуринов вереница паломников, следуя за знаменами, отливающими золотом или кровью, с танцами начала продвигаться к святилищу.

Сержу удалось взобраться на «лендровере» на самую большую дюну, возвышавшуюся над площадкой, где должно было происходить действо. Вместе с Амалией он влез на крышу, откуда им было видно все — на их глазах шла подготовка к сражению между паломниками из Тимимуна и теми, кто со свернутыми знаменами собственных святых со вчерашнего дня дожидался в зауйе наступления торжества.

Оба войска, которые видели друг друга издали и размеренно продвигались одно навстречу другому с развернутыми полотнищами флагов, вовсе не спешили вступить в рукопашную, ибо основной их целью, по-видимому, была не победа, а предвкушение ее. Над лицами, казавшимися из-за белых тюрбанов еще темнее, медленно колыхались знамена. По мере того как сокращалось разделявшее бойцов расстояние, напряжение возрастало. Когда первые ряды противников сошлись почти вплотную, знаменосцы бросились друг на друга. Всеобщее смятение закружило их в вихре поверженных или спасенных полотнищ и жарких схваток. Когда добычу поделили, назвать победителя оказалось не так-то просто, потому что каждому лагерю удалось спасти свои знамена, которые вот-вот, казалось, попадут в руки противника.

По знаку, которого Мурад не уловил, тысячи актеров и зрителей распростерлись в пыли. Он последовал их примеру, ощутив горячее, шершавое прикосновение песка к щеке. Только Амалия с Сержем остались стоять на своем утлом челне, похожие на двух подбитых птиц, взирающих после сражения на поле битвы, усеянное мертвецами.

То был конец.

Возвращались они пешком вместе со всеми селянами, с жаром обсуждавшими перипетии баталии.

Проснулись они еще затемно. В городе было пустынно. Свет фар выхватывал его из тьмы кусками: пальмовая аллея главной улицы с фонтаном в виде верблюда, где струйка воды по-прежнему что-то нашептывала самой себе, Восточные ворота, а там, дальше, тесные ряды могил кладбища Сиди Османа, бензоколонка. Возле дорожного указателя на Аль-Голеа, завернувшись в коричневый бурнус, лежал Ба Салем. По другую сторону дороги спиной к ним сидела женщина, на которую упал косой свет фар.