Мулуд Маммери - Избранное

Вся эта сложная и никому не нужная фантасмагория была страстью Мурада, она тут ни при чем. Ей гораздо ближе мир Сержа: ясный, размеренный, без лишних головоломок. Так почему же он вынуждал ее идти наперекор самой себе? Мурад слушал, и — она в этом не сомневалась — перед его глазами вставали те же образы, что оживали сейчас в ее памяти.

Это было в марте 1962 года. Они стояли на мосту в Альме. Война [114] Имеется в виду национально-освободительная война алжирского народа (1954–1962 гг.). кончилась, наступила весна. Возможно, этим все и объяснялось, потому что Мурад даже не был пьян. Он бредил «поющими завтра», вновь обретенными райскими кущами (почему у людей рай всегда бывает только потерянным? Lost [115] Потерянный (англ.). , презрительное односложное словечко, резкое, словно удар дубинкой, — восковая печать, которой припечатали мечту, надежду и тому подобное).

— Зато вам теперь не остается ничего другого, как до конца своих дней рыдать по поводу эдема lost и сочинять поэмы из двенадцати песен в надежде истощить ваше отчаяние, хотя все это, конечно, напрасный труд, ведь и сами-то вы тоже lost.

Амалия не прерывала его. Она думала: к будням, которые приходят на смену высоким подвигам, трудно приспособиться. Тем более надо глядеть в оба, не верить тому, что все уже достигнуто, уметь трезво относиться к мечтам (всегда безумным, ибо бывают сны, а бывают пробуждения, точно так же, как сначала бывает праздник, а на другой день песок засыпает сады).

— Завтра я уезжаю в Алжир, — сказал тогда Мурад.

Этого она не знала, для нее это было неожиданностью.

— Ты приедешь?

— Конечно, нет.

Ответ вылетел сам собой, словно она приготовила его уже давно и хранила на тот случай, когда он ей понадобится. Мурад не стал допытываться, почему.

— Я должен ехать. Сейчас-то и начнется все самое главное. Но знай: что бы ни случилось, я никогда не разочаруюсь в тебе.

У Амалии дух захватило. И хотя она прекрасно знала, что это всего лишь манера, причем литературная, реагировать на безмерную важность происходящих событий, она растерялась и долго молчала. Ей хотелось сказать ему в ответ: «Никогда? Это слишком сильно сказано, теперь, видишь ли, никто так не говорит, никто не употребляет таких окончательных формулировок». Но она боялась, что он не поверит ей.

Между тем она чувствовала необходимость сказать что-то немедленно.

— Я не такая, какой представляюсь тебе.

— Откуда ты знаешь?

— Я самая обыкновенная женщина, без всяких историй, а с обыкновенными людьми ты ведешь себя как дурак.

— Тем хуже для них.

— Это как сказать. Ты, верно, забываешь, что обыкновенных людей — миллионы, они населяют землю, и вся история земли держится на них — обыкновенных людях без всяких историй.

— Ты была в партии? — спросил Серж.

— Как все. Только недолго. Видишь ли, дома у меня — мебель в стиле Людовика XV, идеи — тоже. Предки — с папиной стороны — принадлежали к финансовому миру, а с маминой — к морскому ведомству. С тех пор как себя помню, все вокруг меня было размечено ярлыками. Потом началась алжирская война. Ярлыки поотрывались: надо полагать, не очень крепко держались.

— Тебя исключили?

— Я сама ушла.

— Сам никто не уходит, — заметил Серж.

— Так говорят. Но в отношении меня это неверно.

— В чем же причина?

— Чрезвычайные полномочия [116] В марте 1956 г. французское Национальное собрание проголосовало за предоставление правительству, возглавлявшемуся социалистами, чрезвычайных полномочий для урегулирования алжирской проблемы, которые в конечном счете были использованы для проведения жестоких репрессий против населения Алжира. .

Серж неторопливо и тщательно набивал свою трубку.

— С тактической точки зрения это было вполне допустимо.

— Я в тактике не шибко разбираюсь. Только, если хочешь освободить рабов, зачем же посылать им преторианцев? А ты?

Серж оглянулся: Мурад был недвижим, шофер — занят дорогой и ни на что не обращал внимания.

— У меня тоже были свои трудности, как и у всех. Ну, или, во всяком случае, у многих, потому что с алжирцами далеко не всегда приходится легко.

— Даже тебе?

— Даже мне. Во времена первого президента приезжавшие сюда европейцы были, как правило, левого толка. Революция, которую им не удалось совершить у себя, не давала им покоя, и они во что бы то ни стало хотели осуществить ее в Алжире.

— Не только они.

— По счастью, существовали мы. Но тон задавали они. Они были на «ты» с президентом, который в ответ называл их по именам. Как Наполеон.